Страница 115 из 145
Глава 35. Ревность без разрушения
Геля
Они поссорились не со мной. Это было самым странным. И самым правильным.
Я поняла это не сразу. Сначала мне казалось, что напряжение, которое стало плотнее в доме Рагнара после возвращения Бьёрна с северной границы, обязательно должно коснуться меня. Так бывало раньше: если мужчины вокруг злились, молчали, спорили или становились слишком резкими, где-то глубоко внутри я автоматически начинала искать, что сделала не так.
Не так посмотрела или не то сказала. А может слишком долго молчала или слишком заметно улыбнулась? Сильно испугалась или не так отреагировала на чью-то боль.
В прежней жизни чужое недовольство часто находило дорогу ко мне, даже если начиналось совсем в другом месте. Оно приходило как раздражённый голос Влада, как хлопнувшая дверь, как тяжёлое молчание, в котором мне приходилось угадывать, чем я провинилась на этот раз. И если я не угадывала быстро, виноватой становилась ещё и за это.
Здесь было иначе. Нет, не проще и не мягче. Просто иначе.
После ранения Бьёрна воздух в доме Рагнара стал теснее. Не только из-за людей, хотя их действительно было слишком много для лекарского дома. Иногда мне казалось, что стены Рагнара, привыкшие к травам, больным, отварам и тихим разговорам, с удивлением обнаружили у себя внутри сразу слишком много мужских плеч, тяжёлых сапог, недосказанных клятв и сдержанной злости.
Гуннар приходил чаще, потому что дело Сива и след к Эйрику требовали решений. Он садился за стол не как гость, а как человек, который мог бы командовать половиной Веридиса, но в доме Рагнара всё равно ждал, пока ему поставят кружку и укажут место для мокрого плаща. На его лице за последние дни стало больше усталости. Не слабости, а именно усталости человека, который держит слишком много нитей и понимает: стоит потянуть одну неверно, и узел затянется на чужой шее.
Ханнер появлялся то с новостями, то с шутками, то просто потому, что, как он сам говорил, «у Рагнара в доме лучше пахнет, чем в политике».
— В политике пахнет стариками, страхом и мокрыми сапогами, — объяснял он, разваливаясь на лавке ровно до того момента, пока Рагнар не смотрел на него слишком выразительно. — А здесь травами, хлебом и угрозой быть напоенным чем-то полезным. Почти уют.
Рагнар обычно отвечал:
— Я могу усилить угрозу.
— Видите? Дом заботы.
Бьёрн, несмотря на рану, дважды пытался уйти на дозор. Первый раз он поднялся с лавки так тихо, что я бы не заметила, если бы Ральф не вскинул голову и не зарычал на него с видом маленького начальника караула. Второй раз Бьёрн уже почти дошёл до двери, но Рагнар появился из боковой комнаты с такой чашкой в руках и таким выражением лица, что даже Ханнер замолчал, чтобы не мешать редкому зрелищу.
— Сядь, — сказал Рагнар.
— Я могу идти.
— Ты можешь сесть.
— Рана не мешает.
— Мне мешает твоя глупость.
Они долго смотрели, друг на друга прожигая дыру. Потом Бьёрн сел. Почти силой посажен не был, но слово «почти» в тот момент казалось очень тонким.
Я видела, как между ними натягиваются невидимые нити. И я понимала, что не только из-за меня. Я уже начинала понимать: слишком просто было бы думать, что всё происходящее вращается только вокруг моего выбора, моей боли, моего права сказать «да» или «нет». Да, я была в центре древней связи, старых записей, разговоров о законе и чужих страхов. Но мужчины рядом со мной тоже не были просто фигурами, которые ждут моего решения.
У каждого из них была своя боль. Своя привычка защищать. Своя гордость. Свой страх.
Гуннар хотел закрыть круг и держать угрозы снаружи. Он мыслил границами, воротами, дозорами, словами, которые нужно произнести перед стаей, чтобы никто потом не притворился глухим. Его защита была стеной. Крышей. Законом, в котором я должна была получить место не как вещь, а как человек.
Бьёрн хотел найти врага и поставить точку. Ему легче было идти по следу, чем сидеть у печи с перевязанным плечом и ждать, пока кто-то другой принесёт ответ. Его защита была движением. Клинком, который не должен упасть на меня, но готов упасть между мной и угрозой.
Ханнер хотел вытащить имена из слухов, пока они не стали ножами. Он слушал, улыбался, появлялся там, где его якобы не ждали, и приносил слова, которые люди считали слишком незначительными, чтобы прятать. Его защита была смехом, за которым прятались острые уши и ещё более острая память.
Рагнар хотел, чтобы никто не забыл: в центре всего этого живой человек, а не причина для мужских подвигов. Его защита была остановкой. Чашкой отвара. Вопросом «можно?». Напоминанием, что даже самая сильная клятва становится грязной, если из неё вытащить моё согласие.
И все они устали. Из-за Сива. Из-за Эйрика. Из-за старых законов, проснувшихся слишком резко. Из-за того, что каждый хотел защитить, но защита у каждого выглядела по-своему.
Вечером, когда я ушла с Илвой в женский дом за тёплыми одеялами, мужчины остались у Рагнара. Илва сказала, что после последних дней в доме лекаря не помешает ещё пара шерстяных покрывал. На самом деле, кажется, она просто хотела дать мне пройтись и заодно проверить, как я держусь среди женщин после срыва у детского дома.
Женский дом встретил нас гулом голосов, запахом шерсти и горячего настоя. На меня смотрели осторожно, но не так, как раньше. Кто-то сочувственно. Кто-то неловко. Кто-то с тем странным уважением, которое люди начинают испытывать к чужой боли, когда она перестаёт быть слухом и становится правдой.
Я выдержала. Не долго, но всё же выдержала.
Мы взяли два тёплых одеяла, свёрнутых в плотные рулоны, и пошли обратно боковой тропой. Вечер уже густел. Снег под ногами скрипел тише, воздух пах дымом, зимним деревом и далёкой кухней. Я несла одно одеяло, Илва — другое.
У крыльца дома Рагнара я услышала голос Гуннара.
— Ты не должен был идти один за вторым следом.
Я остановилась. Это было не специально. Просто шаг сам оборвался. Илва рядом тоже замерла, но не вошла.
Бьёрн ответил глухо:
— Я был ближе.
— Ты был ранен.
— Несерьёзно.
— Это решает лекарь, — сказал Рагнар.
Голос у него был ровный. Слишком ровный.
Ханнер добавил:
— А если лекарь занят, любой человек с глазами и остатками здравого смысла. Даже я справился.
— Не лезь, — бросил Бьёрн.
— О, конечно. Давайте все будем не лезть, пока ты истекаешь кровью во имя мрачного величия.