Страница 112 из 145
— Сив носил записки Хроду. Но доказательств, что Хрод знал о травах, нет. Варн утверждает, что хотел только напугать и сорвать возможный обряд. Кто дал сонный корень — молчит.
— Потому что не знает, — сказал Ханнер.
Гуннар посмотрел на него.
— Думаешь?
Ханнер подошёл ближе к столу и ткнул пальцем в отметку у старой сосны.
— Варн слишком злой, чтобы молчать из верности. Он бы уже сдал того, кто выше, если бы знал имя. Особенно если бы понял, что останется главным виноватым. Варн трус, но не преданный. Значит, ему дали травы через Сива.
Илва сложила руки на груди плотнее.
— Удобно.
— Очень, — сказал Рагнар. — Мальчишка исчез, Варн остаётся виноватым, Эйрик чист.
— И Хрод формально тоже, — добавил Ханнер.
В комнате на мгновение стало тихо.
Хрод. Это имя не звучало как прямое обвинение, но висело в воздухе тяжёлым подозрением. Старик мог не знать о травах. Мог знать. Мог только позволить страху двигаться рядом с собой, а потом сказать, что не приказывал.
Я слушала и вдруг понимала, что мир вокруг меня не просто романтический и страшный. Он сложный. До боли сложный. В нём люди двигаются по причинам, прячут руки, пользуются чужим страхом. Кто-то говорит о порядке, когда хочет власти. Кто-то прикрывается законом, когда боится нового. Кто-то толкает глупых и злых вперёд, чтобы самому остаться чистым.
И если я хочу жить здесь, мне придётся видеть не только сердца мужчин рядом, но и тени за их спинами. Потому что любовь не отменяет опасности. А выбор, если он настоящий, требует не только чувств, но и знания, куда ты входишь.
— Бьёрн найдёт его? — спросила я.
Гуннар ответил:
— Если след живой — да.
В этот момент за окном поднялся вой. Не тот, который я слышала у кладовой, когда старая пластина дрогнула и волки ответили древнему знаку. Один. Дальний. Низкий. Протяжный.
Я уже различала волчьи голоса не хуже местных, но этот узнала кожей.
Бьёрн. У меня по рукам пробежал холод. Гуннар резко повернулся к двери. Ханнер выругался. Ральф, который всё-таки увязался за нами и сидел у входа, поднялся на лапы. Шерсть у него встала на загривке.
— Что это значит? — спросила я.
Рагнар побледнел.
— Он зовёт альфу.
Гуннар уже шёл к выходу. Не просто быстро — мгновенно меняясь. Только что он стоял у карты, слушал доклад, думал как глава дома. Теперь перед нами был альфа, которого позвал один из его сильнейших мужчин. В нём всё стало движением: плащ, рука, взгляд, шаг к двери.
Я сделала шаг следом. Он остановился.
— Нет.
Слово было резким. Как удар по воздуху.
Я замерла. И в зале стало так тихо, что даже огонь в очаге будто перестал трещать. Внутри что-то болезненно сжалось.
Я понимала. Лес опасен. Северная граница опасна. Если Бьёрн зовёт альфу — значит, там не место мне. Ни моей неопытности, ни моему страху, ни моей упрямой потребности быть не последней.
Но само слово. Резкое. Отрезающее. Без объяснения. Старое тело услышало не защиту. Оно услышало запрет.
Гуннар сразу все сам понял. Он медленно повернулся ко мне. На лице — злость. Я понимала что не на меня. На ситуацию. На опасность. На себя.
— Прости, — сказал он тихо и спокойно, глядя мне в глаза при всех.
Я сглотнула. Это тоже было важно. Альфа, который только что слишком резко сказал «нет», извинился передо мной в своём доме, перед воином, Илвой, Рагнаром, Ханнером и даже Ральфом.
Не оправдался, сказав: «Ты же понимаешь». Сначала — прости.
Я заставила себя вдохнуть.
— Я понимаю, что в лес нельзя.
— Я должен был сказать иначе.
— Да.
Это «да» вышло тише, чем хотелось, но оно прозвучало. И стало ещё одной маленькой границей. Гуннар принял его без спора. Не сморщился как будто что-то дурно запахло. Не потемнели его глаза от злости. Он не сказал, что сейчас не время.
— Останься здесь или у Рагнара, — сказал он уже иначе. — На твой выбор. Я пришлю весть, как только пойму, что произошло.
Я заставила себя вдохнуть ещё раз. Он оставил мне выбор. Да маленький, но мой.
— У Рагнара.
— Хорошо.
Он кивнул и быстро ушёл. За ним двинулись воины. Ханнер задержался на секунду у двери.
— Я с ним.
— Иди, — сказала я.
Он посмотрел на меня, будто хотел пошутить, но не смог. На его лице была редкая серьёзность без прикрытия. Даже разбитая губа не делала его смешнее.
— Я верну Бьёрна злым, целым и невыносимо молчаливым.
— Обещаешь?
— Да.
И он ушёл. Ожидание оказалось хуже дороги.
Меня не оставили одну. Я вернулась в дом Рагнара с Илвой и Ральфом. Рагнар остался в центральном доме, готовя всё на случай ран. Это было разумно. Я понимала. Если Бьёрн звал Гуннара, если у границы что-то случилось, лекарь должен был быть там, где сможет сразу принять раненых или выслать всё нужное.
Я понимала. И всё равно дом без него казался непривычно пустым. Не потому, что Рагнар всегда заполнял его голосом. Он как раз часто молчал. Но его молчание было частью дома. Без него тишина стала другой, более тонкой и менее устойчивой.
Я ходила от печи к окну, от окна к столу, от стола к двери. Потом снова к печи. Илва несколько раз пыталась усадить меня, потом перестала. Видимо, поняла, что сидеть я всё равно не смогу. Она просто заняла место у стола, взяла какую-то ткань для штопки и начала чинить край рукава так, будто мы ждали не вестей с границы, а пока закипит вода. Это немного помогало.
Ральф лежал у порога, не спал и всё время дёргал ушами. Каждые несколько мгновений он поднимал голову, прислушивался, потом снова опускал, но глаза не закрывал. Упрямый маленький страж. Его хвост лежал неподвижно, лапы были напряжены.
— Он вернётся, — сказала Илва.
Я остановилась у окна.
— Бьёрн?
— И он тоже.
Я обернулась. Илва не подняла головы от ткани.
— Гуннар умеет возвращать своих людей. Ханнер умеет не попадаться под ноги ровно настолько, чтобы не умереть. А Бьёрн слишком упрям, чтобы оставить всё недосказанным.
— Это должно успокаивать?
— Это правда. Иногда правда успокаивает плохо, но держит лучше.
Я почти улыбнулась и снова подошла к окну. Снег за стеклом казался слишком спокойным. Люди во дворе двигались обычнее, чем должно было быть, хотя я замечала, как они тоже смотрят в сторону северной дороги. Кто-то что-то знал. Кто-то просто чувствовал. В маленькой общине тревога расползалась быстро, даже если никто не называл её вслух.