Страница 113 из 145
Время растянулось. Оно больше не шло. Тянулось тонкой нитью, которая могла оборваться от любого звука.
Я пыталась дышать ровно. Пыталась повторять себе: Бьёрн не один. Гуннар с ним. Ханнер обещал. Рагнар готов. Илва рядом. Ральф рядом. Я не в прошлом. Это не белый коридор. Это не ожидание звонка, после которого мир станет пустым.
Но тело всё равно помнило. Ожидание — это когда ты ещё не знаешь, что именно потеряла. И потому боишься всего сразу.
Когда за дверью наконец послышались шаги, я уже стояла. Сердце ударило в грудь так резко, что стало больно. Ральф вскочил первым. Илва отложила ткань.
Дверь открыл Рагнар. На его лице была усталость. Но не горе. Я успела заметить это раньше, чем за ним вошёл Бьёрн. Живой. На плече — кровь. Не много, но достаточно, чтобы сердце у меня ухнуло вниз. Тёмное пятно расползалось по ткани у верхней части руки. Снег таял на его волосах, лицо было мрачным, челюсть сжата. Он вошёл так, будто рана была неважной деталью, о которой все почему-то собираются устроить лишний разговор.
— Сядь, — сказал Рагнар ему.
— Не надо.
— Сядь, или я позову Гуннара, и он прикажет тебе быть разумным, что будет унизительно для всех.
Бьёрн посмотрел на него. Рагнар смотрел в ответ. Тихо, устало и неумолимо.
Бьёрн сел. Ханнер, появившийся следом в дверях, пробормотал:
— Исторический миг. Разум победил упрямство. Запишите кто-нибудь.
— Молчи, — сказал Бьёрн.
— Жив, цел, груб. Как и обещал, — сообщил Ханнер мне и тут же замолчал, потому что я всё ещё смотрела на кровь.
Я стояла у стола и смотрела, как Рагнар разрезает ткань на плече Бьёрна. Ножницы тихо шуршали по материи. Рагнар работал быстро, без лишних движений. Под тёмной тканью открылась кожа, край раны, кровь, уже начинающая темнеть по краям.
Рана была неглубокая. Скользящий удар. Не страшно, если верить лицу лекаря. Верить было трудно. Кровь всегда выглядит страшнее на тех, кто кажется несокрушимым.
Бьёрн сидел неподвижно, будто это вообще происходило не с ним. Только один раз пальцы его сжались на краю лавки, когда Рагнар промывал рану. Я заметила. И почему-то от этого стало больнее: он тоже чувствует. Конечно, чувствует. Просто привык делать вид, что нет.
— Сив? — спросила Илва.
Гуннар вошёл следом в дом. Снег ещё лежал на его плечах. Лицо было тёмным, закрытым, но я уже научилась отличать его молчание от равнодушия. Это было не равнодушие.
— Мёртв.
Тишина. Короткое слово упало в комнату, как камень в воду, и круги от него пошли по всем.
Сив кривой нос. Мальчишка, который делал вид, что хромает, когда не хотел работать. Посыльный Хрода. Возможное звено между Варном и тем, кто дал травы. Теперь — мёртв.
— Он успел сказать что-нибудь? — спросил Рагнар.
Гуннар покачал головой.
— Его нашли у восточного оврага. Горло перерезано. Тот, кто был с ним, ушёл к границе Эйрика.
— Чистая работа, — сказал Ханнер. — Слишком чистая для наших дураков.
Я опустилась на лавку. Ноги просто перестали держать. Мир стал ещё холоднее. Человек, который мог знать правду, теперь молчал навсегда. И это было не похоже на сказку. Не похоже на древнюю связь, волков, обряды, судьбу и клятвы. Это было грязно. Политически.
Кто-то убрал мальчишку, чтобы обрезать нитку. Кто-то был готов резать не только судьбы, но и горло, чтобы не дать правде выйти наружу.
Бьёрн вдруг сказал:
— Он боялся.
Все посмотрели на него. Рагнар в этот момент накладывал чистую ткань на рану, но рука его остановилась на долю мгновения.
— Сив, — уточнил Бьёрн. — Следы рваные. Он не шёл к своим. Он бежал.
— От кого? — спросила Илва.
— От того, кто дал приказ.
Я обхватила себя руками. В комнате стало теснее от понимания происходящего. Сив не просто предал и убежал. Он, возможно, понял, что стал лишним. Бьёрн повернул голову ко мне и снова сделал то, чего я не ожидала.
— Прости.
Я растерялась.
— За что?
Он посмотрел на меня так, будто ответ очевиден и тяжёл.
— Я хотел принести ответ. Принёс только кровь.
Слова задели меня неожиданно глубоко. Не потому, что я ждала от него ответа. Не потому, что действительно считала, будто он провалился. А потому что увидела: для Бьёрна это не просто неудачная вылазка. Он хотел вернуться с чем-то, что сделает мой мир безопаснее. Хотел дать не обещание, а результат. И теперь сидел с раной на плече, живой, но виноватый, будто этого мало.
Рагнар как раз закончил перевязку и отступил.
— Рана неглубокая, — сказал он. — Но если ты сегодня снова решишь быть каменной стеной, я лично скажу Гуннару, что стены иногда нужно укладывать горизонтально.
— Угроза странная, — заметил Ханнер.
— Зато понятная.
— Не всем.
— Тебе не обязательно.
Бьёрн, кажется, их почти не слушал. Он смотрел на меня. Огромный, мрачный, с белой повязкой на плече и таким лицом, будто провалил не поиски, а всю мою жизнь лично.
Я поднялась. Медленно подошла ближе. Достаточно близко, чтобы он понял: я не говорю издалека. Бьёрн сидел на лавке, и впервые мне не нужно было задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Это было странно. Он казался не меньше, не слабее, но уязвимее — просто потому, что сидел, раненый, с перевязанным плечом, и ждал моего ответа так, будто он важнее боли.
Я остановилась перед ним.
— Ты жив.
Он поднял глаза.
— Да.
— Для меня это не «только».
Бьёрн замер. Будто эти слова ударили сильнее, чем клинок у границы.
Я сама удивилась им. Они вышли раньше, чем я успела обдумать, взвесить, испугаться, спрятать. Раньше, чем старая привычка сказала: осторожнее, не давай лишнего, не обещай, не открывай дверь слишком широко.
Но я не забрала их обратно. Потому что это было правдой.
Ответа не принесли. Сив мёртв. Тот, кто стоял за ним, ушёл. Угроза стала глубже, грязнее, ближе к Эйрику. Но Бьёрн вернулся живой. И это имело для меня значение.
Ханнер вдруг очень заинтересовался потолочной балкой. Как-то слишком резко.
— Надо же, — пробормотал он. — Какая у нас занимательная балка. Всю жизнь мечтал рассмотреть.
Гуннар отвернулся к окну. Рагнар тихо улыбнулся. Илва посмотрела на меня так, будто запомнила этот миг отдельно.
А Бьёрн смотрел на меня так, будто я только что дала ему больше, чем он мог просить после любого ритуального вызова.
Не обещание. Не признание любви. Не согласие на связь. Я дала ему место. Маленькое, настоящее место в моей тревоге. В моей жизни.
— Хорошо, — сказал он хрипло.