Страница 103 из 145
Ральф нашёл меня первым. Он влетел из-за угла, поскользнулся на утоптанном снегу, едва не упал, вскочил и бросился ко мне. Его лапы скользнули, снег взлетел мелкой пылью, но он не остановился.
— Геля! — его детский голос сорвался между рычанием и плачем. — Геля, смотри на меня!
Я слышала, но будто через воду. Слово «Геля» не сразу означало меня. Ральф поднялся на задние лапы, вцепился передними в мою одежду и ткнулся носом в живот.
— Я здесь! Я здесь!
Ребёнок был один. Один. Один.
Слово било в виски. Один.
Я зажала уши ладонями, но голос внутри не исчез. Нельзя оставлять его одного. Ребёнок был один. Ты должна была защитить. Ты мать. Ты должна была знать.
Кто-то подбежал ко мне. Я поняла это не сразу.
Сначала Рагнар.
Я узнала его не глазами — глазами я всё ещё плохо понимала мир. Я узнала его по дыханию, по тому, как он остановился на расстоянии, не ворвался в моё пространство, не схватил, не стал говорить слишком быстро. По тихому голосу, который сразу стал ниже и твёрже:
— Назад. Все назад.
Потом Ханнер, уже без шуток:
— Уведите детей. Быстро. Без криков.
В его голосе не было игры. Ни одной искры веселья и шуток. Только действие.
Шаги задвигались, кто-то тихо спорил, кто-то зашептал, кто-то начал плакать. Ханнер тут же сказал что-то резкое — не громко, но так, что плач быстро увели дальше.
Потом тяжёлый шаг Бьёрна. Он не подошёл ко мне близко и не попытался закрыть собой весь мир рядом. Он встал так, чтобы закрыть проход от чужих глаз. Между мной и теми, кто мог смотреть, шептаться, испугаться моего страха или сделать из него новую историю.
Стена. Он был стеной, а не клеткой.
И только потом — Гуннар. Он появился со стороны центрального двора, будто его позвал не человек, а сама тревога. Я не знала, кто успел ему сказать. Может быть, никто и он почувствовал как Бьёрн. Может быть, Ральф. А возможно, в Веридисе страх уже передавался по воздуху быстрее голоса.
— Геля.
Я вздрогнула, но не от звука голоса. От того, как сильно хотелось поверить, что этот голос может удержать мир.
Гуннар остановился в нескольких шагах. Не подошёл сразу ко мне. Не стал приказывать или протягивать руки. Просто остановился там, где я могла видеть его целиком: большой, сильный, тёмный на фоне снега, с лицом человека, который сейчас держит себя так же крепко, как обычно держит стаю.
— Можно подойти?
Я не смогла ответить. Слова не выходили. Ральф у моего живота всхлипнул и вцепился сильнее.
Рагнар тихо сказал:
— Геля, посмотри на него. Ты здесь. В Веридисе. Ральф рядом. Ты не там.
Не там. Я не там.
Я попыталась ухватиться за это. Веридис. Снег. Сарай с санями. Ральф. Рагнар. Гуннар.
Не там.
Но белый свет всё ещё мигал где-то в глубине.
Гуннар повторил:
— Можно подойти?
Я с трудом подняла глаза. Он стоял неподвижно. Большой. Сильный. Альфа. Мужчина, который мог приказать целой стае, остановить спор во дворе одним взглядом, заставить воинов опустить головы.
Он спрашивал у меня разрешения быть ближе на один шаг ко мне. Я кивнула. Почти незаметно, но он увидел.
Он подошёл медленно. Остановился ближе ко мне, но всё ещё не коснулся.
— Можно взять тебя за плечи?
Ральф всхлипнул у моего живота. Я закрыла глаза. Плечи. Руки. Мужские руки.
В прошлой жизни прикосновения часто приходили без вопроса: врачи, Влад, люди, которым казалось, что если женщина сломана, её можно передвигать, успокаивать, удерживать, как вещь. Добрые руки тоже могли быть страшными, если не спрашивали. Забота тоже могла стать насилием, если забирала право ответить.
Гуннар ждал. Не торопил меня и не касался без разрешения. Ждал моего слова.
— Можно, — прошептала я.
Гуннар положил руки мне на плечи. Стало тяжело и тепло. Он касался осторожно, не удерживая, а становясь опорой в этом мире. Его ладони были большими, сильными, и где-то глубоко во мне старый страх всё равно дёрнулся. Но прикосновение не стало хваткой. Если бы я пошевелилась, он бы отпустил. Я знала это. Не головой, а телом тоже была уверена.
— Дыши, — сказал он. — За мной.
Я попыталась, но у меня не получилось. Воздух сорвался. Грудь сжалась.
— Ещё раз.
Он вдохнул медленно. Так, чтобы я слышала. Чтобы могла повторить.
Рагнар был рядом. Ханнер где-то сзади тихо ругался на зевак так, что те исчезали быстрее, чем успевали обидеться. Бьёрн стоял стеной. Ральф прижимался ко мне так отчаянно, будто пытался маленьким телом зашить огромную дыру в моём прошлом.
Я вдохнула снова. Воздуха было мало. Вдох получился рвано. И что-то внутри наконец сломалось и потянуло меня не вниз, а наружу.
— Я должна была быть там, — выдохнула я.
Гуннар замер. Рагнар медленно поднял глаза. Я услышала собственный голос будто со стороны. Сломанный. Чужой. Слишком настоящий.
— Я должна была… я должна была знать… я мать… я должна была…
— Нет, — сказал не громко Гуннар, но так, будто это слово можно было поставить между мной и пропастью.
— Ты не знаешь…
— Нет, — повторил он.
Я попыталась вырваться. Тело дёрнулось, потому что в старой боли любое отрицание казалось нападением. Но Гуннар не удерживал силой. Как только почувствовал движение, он ослабил руки сразу. И это заставило меня остаться в его объятиях. Потому что он не держал. Значит, я могла не убегать.
— Он был один, — сказала я. — Мой сын был один. А я… я не…
Голос сорвался. Перед глазами снова вспыхнул коридор. Лица я старалась не вспоминать, потому что тогда мир переставал существовать совсем. Но маленькая рука. Маленькая куртка. Голос врача. Слова, которые никто не должен слышать о своём ребёнке.
Рагнар тихо сказал:
— Кто оставил его одного?
Я закрыла лицо руками. Внутри поднялась старая, ядовитая волна: не говори, не выноси, не делай грязь явной, если скажешь — станет правдой. Стыд — странная вещь. Он цепляется не к тому, кто виноват. Он липнет к тому, кто выжил. К тому, кто остался стоять среди обломков и почему-то думает, что должен был удержать крышу собственными руками.
Я молчала. Руки дрожали у лица. И впервые вокруг были люди, которые не требовали от меня удобной тишины. Никто не сказал: «Не надо вспоминать» или «Успокойся. Это уже прошло». Они просто ждали. Пока правда сможет выйти на свет.
— Влад, — прошептала я. — Мой муж.
Слово «муж» показалось чужим и каким-то грязным. Слишком маленьким для всего, что он разрушил, и слишком большим для того, кем оказался.