Страница 102 из 145
Глава 31. Последняя капля прошлого
Геля
Триггер пришёл не в день вызова и не на следующий. А через два дня, когда жизнь как будто попыталась вернуться в обычное русло.
Именно это было самым жестоким.
Большие потрясения я уже научилась ждать. Совет. Вызов. Эйрик у ворот. Старые записи, пахнущие пылью, кожей и забытым законом. Серебряная пластина, от которой дрогнул свет. Волчий вой за стенами кладовой. Испытание Бьёрна перед всей общиной, где он доказал не силу, а сдержанность.
Там тело собиралось заранее, как перед ударом. Я знала: сейчас будет трудно. Знала, что нужно считать дыхание, искать глазами выход, помнить руки Рагнара, голос Гуннара, присутствие Илвы, Ханнера, Бьёрна. Знала, что можно отступить, если станет слишком тяжело. Там меня хотя бы предупредили.
А вот обычный день застал врасплох. Он не выглядел опасным и в этом была ловушка.
Утро было серым, мягким, почти мирным. Снег падал мелко, не метелью, а лёгкой крупой, которая оседала на крыши, плечи, тёмные брёвна домов. Двор жил своим привычным зимним дыханием: у кухни стучали вёдра, кто-то ругался на ледяную корку у колодца, дети тащили санки к дальнему склону, женщины переговаривались у навеса, мужчины чинили ворота после вчерашнего ветра.
Обычный день. После всего, что произошло, это казалось почти невозможным.
Утром я помогала у детского дома — низкой тёплой постройки недалеко от женского навеса. Туда меня привела Илва: нужно было разобрать тёплые рубахи, проверить, кому что мало, кому что зашить, где перешить пуговицы, где подлатать рукав, где достать новую шерстяную завязку вместо оборванной.
— Работа простая, — сказала Илва по дороге. — Но нужная.
Я уже понимала, что в её устах «простая» почти никогда не означало «лёгкая».
Ральф, конечно же, увязался следом. Он вообще в последнее время относился к моим перемещениям по Веридису как к личному делу. Если я шла к Рагнару — он тоже шёл. Если к кухне — и он шёл туда. Если к женскому навесу — он сначала изображал, что просто случайно оказался рядом, потом всё равно садился у двери. А если кто-то пытался сказать, что волчонку не место среди корзин, тканей и детских рубах, Ральф смотрел так, будто был готов пересмотреть саму систему общественных правил.
Дети уже привыкли ко мне. Ещё не все подходили. Некоторые всё ещё держались ближе к старшим, разглядывая меня с безопасного расстояния. Для них я, наверное, оставалась странной женщиной из леса, которую нашёл Ральф, из-за которой взрослые говорили тише, а мужчины стали чаще хмуриться. Но смотрели уже без прежнего страха, а с любопытством и осторожностью. Иногда даже с доверием, которое дети дают не словами, а тем, что перестают прятаться.
Один малыш с тёмными вихрами на голове и очень серьёзными глазами принёс мне деревянного зайца с отломанным ухом. Он держал его двумя руками, как раненого воина, и протянул так торжественно, что я сразу отложила рубаху.
— Починишь? — спросил он.
— Я? — удивилась я.
Он кивнул.
— Рагнар чинит людей, а ты с Рагнаром живёшь рядом.
Логика была железная. Я почти рассмеялась. В груди что-то дрогнуло — не больно, а непривычно. Детский голос не резанул сразу. Маленькие руки, деревянный заяц, доверчивый серьёзный взгляд — всё это не превратилось мгновенно в белый свет, больничный коридор и пустоту.
Я взяла зайца.
— Посмотрим, что можно сделать.
Малыш просиял так, будто я уже совершила чудо. Я сидела на низкой лавке у окна, пришивала пуговицу к маленькой рубахе и слушала детские голоса. Впервые они не резали. Впервые не каждый смех становился ножом. Не каждый быстрый топот маленьких ног превращался в напоминание о том, чего у меня больше нет.
Дети спорили, смеялись, толкались плечами, тянулись к корзине с обрезками ткани, прятали ленточки, чтобы потом объявить их «драконьими хвостами». Ральф лежал у порога, но один глаз держал открытым — как полагается важному охраннику, временно снисходящему до отдыха.
Я поймала себя на том, что дышу ровно и даже немного улыбаюсь.
Маленькая девочка у печи пыталась надеть рубаху младшего брата на деревянную куклу и объясняла ей, что «зимой нельзя ходить голой, даже если ты храбрая». Кто-то из старших детей смеялся. Илва сидела за большим столом, разбирала штопаные вещи и иногда бросала на меня короткие взгляды — проверяла, но не мешала.
Я снова вколола иглу в ткань. И в этот момент снаружи кто-то резко крикнул:
— Я же сказал, стой там! Сколько раз повторять? Нельзя оставлять его одного!
Фраза ударила не по ушам, а куда-то внутрь. Сразу на отмашь, без предупреждения. Игла выпала из пальцев. Она ударилась о деревянный пол почти беззвучно, но мне показалось, будто что-то раскололось.
Комната исчезла моментально. Это не было постепенно как воспоминание. Просто исчезла. И появился белый свет, коридор. Слишком яркий, слишком чистый, пахнущий лекарствами, холодным воздухом и чужой спешкой. Телефон в дрожащей руке. Пальцы не слушаются. Голос Влада: я задержался. Сначала спокойный. Потом раздражённый. Потом будто издалека. Потом другой голос: ребёнок был один.
Нет.
Нет, нет, нет.
Только не сейчас. Не здесь. Не опять. Но тело уже не слышало доводы разума. Я не поняла, как оказалась на ногах. Как вышла из детского дома и куда пошла. Мир стал слишком ярким по краям и пустым в середине. Лица расплывались. Звуки шли через воду. Кто-то звал меня, но имя не сразу складывалось в смысл.
— Геля? — позвала Илва.
Я не ответила. Потому что была уже не здесь. Я снова была там. В том дне. В том месте. В той секунде, где ещё можно было бы успеть, если бы мир был милосерден и время умело возвращаться. Если бы телефон зазвонил раньше. Если бы я не поверила. Если бы настояла. Если бы проверила. Если бы не была такой уставшей.
Если бы, если бы, если бы.
Я дошла до угла между детским домом и сараем с санями, потом остановилась, потому что ноги больше не понимали, как идти. Передо мной был заснеженный двор Веридиса. Серые брёвна сарая. Следы саней. Мелкий снег в воздухе. Но глаза видели белую больничную стену.
Дыхание оборвалось. Тело стало ледяным. Не холодным, а именно ледяным — изнутри, будто кровь остановилась и превратилась в тонкое стекло.
Это опять я.
Я должна была быть рядом. Я должна была знать. Я должна была спасти. Я не могла даже позвать кого-то на помощь.
Голос исчез. Горло сжалось так, что вдох застревал где-то высоко и остро. Я открыла рот, но воздуха не хватало. Руки стали чужими. Пальцы дрожали, но я почти не чувствовала их.