Команданте

— Компания купит рис и кукурузу. Скажем, по… по три рубля за пуд риса. Кукурузу — по два.

Конечно, я знал, что зерно — любое зерно — на Ситке идет по пять рублей пуд. Но спорить не стал.

— Согласен.

Баранов был изумлен.

— Федор Иванович, вы даже не торгуетесь?

— За хлеб не торгуюсь, Александр Андреевич. Для нашей колонии это жизнь, а жизнью не спекулируют. Вот ром — дело другое, ром — баловство. Там и поторгуемся.

— Деньги, — Баранов кашлянул, — деньги будут не сразу…

— Знаю. Потому пишем расписку.

Гербовой бумаги в Русской Америке не водилось — вексель тут не выпишешь при всём желании. Написали простую расписку, зато по всей форме: зерно по счёту при приёмке, цены назначены, оплата шкурами калана по установленной алеутам цене, (то есть по себестоимости), срок, подпись правителя. Кускова кликнули с крыльцасвидетелем.

— Вы мне верите меньше, чем колошам? — проворчал Баранов, подписывая бумагу.

— Больше. Колошу я ни в жизнь бы в долг не поверил!

Присыпав чернила песком, я не без гордости оглядел лист. Первая ценная бумага здешнего края! В девяностые я начинал с бумажек похуже — и ничего, выжил. Пока меня все-таки не убили, я имею в виду.

— Теперь ром, — Баранов потёр руки. — Шестьдесят бочек, говорите… Ежели по триста рублей? Пойдет?

— Нет.

Он решил, что ослышался.

— То есть как?

— Знаете, я решил, что ром не продаётся, Александр Андреевич. Если бы вы за живые деньги брали, еще куда не шло, а так… Буду им сам торговать.

— С кем это, позвольте?..

— С теми, у кого есть мех и нет рома. — Я кивнул на окно, за которым еще недавно сидели на камнях тлинкитские послы. — Обещал же я им после мира поставить огненной воды. Слово графа!

— Ох, не надо бы… Они же меры не знают!

— И это говорит в их пользу.

Баранов набрал воздуху для отповеди, но тут хлопнула дверь — вернулся Ефимка с тяжелым куском погребного льда в рогоже. Пришлось спор отложить: у меня появилось дело поважнее.

Быстро наколол лёд клинком ножа. В три кружки плеснул ром из принесённого Джерри бочонка, сок половины лимона, ложка сахару из корабельных запасов, и по горсти льду. Покрутил, послушал, как звенит, и раздал.

— Это что же такое? — с подозрением спросил Баранов.

— Дайкири. Пьют в самых лучших домах… будут пить. Лет через сто.

Баранов отхлебнул осторожно, как лекарство. Подумал. Отхлебнул ещё.

— Дайкири, говорите… Это, стало быть, потому, что пьют в диких местах. Дико-графский пунш!

Уоткинс, которому я перевёл, захохотал. Так напиток и окрестили — и, забегая вперёд, скажу, что под этим именем он пошёл гулять по Тихому океану.

Пока они допивали, я мысленно прикинул итог дня. Зерно: три тысячи пудов риса с гаком по три рубля да две с половиной тысячи кукурузы по два — под четырнадцать тысяч рублей распиской Компании. А все расходы на Санта-Катарине составили тысячу семьсот фунтов: одиннадцать тысяч на наши деньги. Одно зерно окупило всю затею с лихвой! Шестьдесят бочек рома оставались чистым наваром — а если брать с колошей мехом, по-божески, шкур по двадцать за бочку, то каждая принесет по пятьсот-шестьсот ситкинских меховых рублей. В Кантоне тот же калан уходил вчетверо.

Десять месяцев «Эбигейл» шла ко мне через два океана — и окупилась, не выйдя из бухты. Поплавский откупорил бы шампанское, кабы оно тут было.

Мы сидели весь вечер. После десятимесячного рейса Уоткинс имел право на горячую еду, сухую одежду и собственный ром — и пользовался всеми тремя благами одновременно. Подошёл Мезенцев, Архипыч носил с печи оленину, Ефимка караулил у двери, чтобы первым узнавать новости.

Моана с Теей накрывали на стол. Тея стащила из ящика лимон, куснула — и долго держала лицо, чтобы никто не заметил.

— Вкусно? — спросил я.

— Кислый. Он кусается!

— Он ещё и денег стоит.

Уоткинс рассказывал, как набирал команду. Большинство прежних матросов вернулось: после плена у Смита они не желали служить никому, кроме человека, с которым делили темноту трюма и ожидание смерти.

В разгар рассказа в сенях затопали, и вошла супруга Баранова, Анноа Григорьевна. Она принесла крытый рушником пирог.

— Долг за новоселье платежом красен, — объявил Баранов. — Анна с утра ставила, на ягоде.

Анна Григорьевна оглядела горницу, нашла Моану с Теей и через минуту все три уже сидели в углу над меховой рубахой — Тея щупала вышивку, а Анна что-то показывала на пальцах, и понимали они друг друга, судя по смеху, прекрасно. Против нас, я так понимаю, снова сговаривались.

Выпили наливки за возвращение «Эбигейл». Потом еще раз моего дикографского пунша. Разговор вертелся вокруг наших приключений и дошел до штурма крепости тлинкитов.

— Две тысячи вокруг, — объяснил я Уоткинсу. — Русских — две с половиной сотни. Ружья старые, калибры разные. Пробовали нарезать стволы — получили три штуки и множество причин прекратить опыт.

— Вы пытались нарезать гладкоствольные мушкеты для точности боя?

— В основном.

Уоткинс многозначительно нахмурился.

— Наши ополченцы в войну с англичанами клали поверх заряда одну пулю и три картечины. И точность вырастала.

Вот это было уже интересно. Я поставил кружку.

— Вместе?

— Именно. На близкой дистанции летят четыре куска свинца: большая пуля мимо — малая найдёт. Против плотной толпы работает превосходно.

Я посмотрел на Архипыча. Тот сразу нахмурился.

— Слышал, старый? Сделаете с Ефимкой пробные патроны. Испытаем на тридцати, пятидесяти и семидесяти шагах.

— Для нарезных не пойдёт, — вставил Ефимка.

— Само собой. Нарезные не трогать, только гладкие.

Архипыч вздохнул так, что качнуло пламя в плошке.

— С утра займёмся.

Потом Уоткинс, набивая трубку, обронил между делом то, от чего мой пунш сразу потерял половину вкуса.

— Кстати, граф. Китобой, что встретился нам южнее Гавайев, болтал: у Сандвичевых островов зимует британская военная эскадра под командованием коммондора Фрейзера. Два фрегата, и при нём шлюпы. Стоят на рейде, воду берут, никого не трогают, но, говорят, кого-то ищут…

За столом продолжали смеяться и жевать, а у меня перед глазами встало зелёное сукно «Уайтс», разрезанная выстрелом карта. Фрегат. У Сандвичевых. Совпадение? В совпадения я не верил уже во второй жизни подряд.

— Погодите-ка. Ваш президент случаем не объявил войну Джону Буллю, вслед за коротышкой Наполеоном?

Уоткинс хохотнул.