Команданте

Глава 14

И вот смотрю я на спасённых, со слезами рассказывающих нашим промышленникам о своих мытарствах, и думаю: ну, спасли. Молодцы. А дальше?

Чем их кормить будем? Молитвами? Или предложить людям грызть брёвна будущего Ново-Архангельска?

Сейчас четыреста русских промышленников и добрых две тысячи алеутов таскают брёвна и обтёсывают лес. Строим новый город, всё как положено. Хорошо. Только вот незадача: в это самое время они должны были бить китов, ловить лосося и всеми иными способами ударно заготавливать провизию на зиму. А теперь, выходит, нас ждёт голод.

И, главное, не строить Ново-Архангельск тоже нельзя: не зимовать же в чистом поле. Ноябрь на носу, в небе то и дело кружат белые мухи, температура держится около нуля.

Не откладывая дела в долгий ящик, я поймал за рукав пробегавшего мимо Кускова.

— Иван Александрович, сколько у нас припасов?

Кусков помолчал.

Плохой знак.

— Мало, Фёдор Иванович.

— Это я и без вас понимаю. Насколько мало?

Он поправил шапку, оглянулся на лазарет, на бараки, на рабочих, толпившихся вокруг спасённых.

— Если по дням считать — до января не дотянем. И так-то мало было, а тут ещё эти, спасённые. Промысел сорван, в лесу тлинкиты шастают, на речных протоках тоже неспокойно. С такими делами далеко не уедешь.

— То есть мы строим крепость, чтобы потом торжественно сдохнуть в ней от голода?

Кусков криво усмехнулся.

— Вы, граф, я смотрю, из тех, кто за словом в карман не лезет.

— А что поделать? Сказать можно и мягче. Только положение наше от этого лучше не станет.

От берега донёсся сухой кашель — это Уралов подавился поднесённой водкой. Промышленники хлопали его по спине, зубоскалили, а сам Семён жалобно улыбался.

— Надо к Александру Андреевичу ехать, — сказал Кусков. — Доложить, что у нас тут случилось.

— По продовольствию?

— И по англичанам тоже. Правитель наверняка уже слышал стрельбу на мысу и ждёт доклада о том, что вышло с английским бригом.

Вот этого хотелось меньше всего. Объяснять, как именно я принудил английского капитана к человеколюбию, — удовольствие ниже среднего. Почему-то у меня сложилось твёрдое убеждение, что правитель моего самоуправства не одобрит.

Но деваться было некуда.

До галеры добрались на бате. Низкая долблёнка тяжело переваливалась на мелкой волне. Погода портилась, над Ситкой повис мокрый плотный туман. Галера Компании серым левиафаном выступила из него — грубая, рабочая, вся в потёках смолы и грязи. Нас сразу узнали, подали руку, помогли подняться, проводили в каюту правителя.

Внутри пахло лекарством, сыростью и какой-то едой. Баранов не столько лежал, сколько упрямо сидел, обложенный шкурами и одеялами. Раненая рука перевязана, лицо серое, губы сжаты. Вид у Александра Андреевича был такой, будто смерть уже заглядывала к нему в гости, но получила по морде и ушла подумать.

Рядом сидела женщина с миловидным алеутским лицом, но в русской одежде.

— Анна Григорьевна, поди, пожалуйста. Нам с графом потолковать надо, — промолвил Александр Андреевич.

Та встала, поклонилась и бесшумно вышла, напоследок кинув на Баранова тревожный взгляд.

— Ну, граф, — хрипло сказал правитель, едва она ушла, — что у вас там опять стряслось? С мыса палили так, будто войну с Англией затеяли.

— Да нет, не начали, — ответил я. — Скорее предотвратили.

Кусков встал сбоку и сделал каменное лицо: мол, я тут просто мебель, ничего не слышал, никого не знаю, мимо проходил.

Пришлось рассказывать самому. Коротко, без лишней поэзии, обрисовал ситуацию: английский бриг, капитан Хейг, наши пленные с «Мерси оф Лондон», наглое требование совершенно невменяемой суммы. Мой визит на борт, взаимовыгодные предложения, его отказ. Потом — мои чугунные аргументы.

Чем дальше я говорил, тем мрачнее становился Баранов.

Когда дошёл до финала, правитель Русской Америки закрыл лицо ладонью. На виске у него дёрнулась жилка. В XXI веке это назвали бы фейспалмом.

— Фёдор Иванович, — глухо произнёс он. — Это морской разбой. Пиратство.

— Плевать. В отношении негодяев я не признаю моральных норм, — отрезал я.

Баранов открыл глаза и уставился на меня тяжёлым взглядом.

— Вы понимаете, чем это может обернуться? Англичане такого не забывают.

— Я предлагал ему нормальные способы выхода из положения — он не послушал. И вообще, довольно об этом. Дело сделано, назад не воротишь.

В галере стало тихо, лишь вода плескала о борт. Кто-то кашлянул за переборкой и сразу умолк.

Баранов долго и укоризненно смотрел на меня, затем перевёл взгляд на Кускова.

— Людей вернули?

— Вернули, Александр Андреевич, — сказал Кусков.

— Всех?

— Кого нашли у англичан — всех. А так ещё с дюжину не хватает. Живы они или мертвы — доподлинно неизвестно.

Баранов медленно, тяжело вздохнул. Кажется, он начинал мириться с новым положением дел.

— Ладно, — сказал он наконец. — Раз дело сделано, слушаю дальше.

— Дальше у меня вопрос посложнее, — предупредил я.

Баранов устало прикрыл глаза.

— После того, что вы сотворили с английским бригом, граф, трудно вообразить, что может быть «посложнее».

— Голод, конечно же.

В галере стало тихо. Кусков, стоявший сбоку, кашлянул в кулак.

— Объяснитесь, — глухо приказал Баранов.

— Людей мы, слава богу, вернули. Кормить их чем будем? Нам бы припасы на зиму делать, а мы домики строим. Они, конечно, тоже нужны — чтобы не умереть от холода. Но выходит, теперь мы умрём от голода в тёплых избах.

Баранов перевёл взгляд на Кускова.

— Иван Александрович?

Кусков снял шапку, помял её в руках.

— Граф справедливо говорит. Запасы есть, но надёжными их не назвать. Юкола пока имеется, китового жира немного, рыбьи головы квашеные. Муки и крупы мало, а ртов прибавилось.

— Рыбьи головы? — переспросил я, хотя уже понял, что зря.

Кусков посмотрел на меня с тихим терпением человека, привыкшего объяснять столичным господам, что жизнь состоит не из французских булок.

— Алеуты их квасят и таким путём сберегают. Зимой и весной сильно выручает.

Твою мать. Гнилые головы, значит. Это же какой-то дурацкий сюрстрёмминг! Натурпродукт — без шведской жестянки, модных этикеток и туристов, которые выкладывают в интернет, как красиво блевать после этого деликатеса.

— И что, люди это едят?

— Когда голодны — уписывают за обе щеки, — спокойно ответил Кусков. — И благодарят Бога, коли есть что положить в рот.