Команданте

— Не хотите сыграть в карты? Ну так, по-малому. Бутылка рома. Шкура калана. Право первым назвать новую цену. Просто чтобы понять, кого сегодня любит Господь: честных людей или нас с вами.

Хейг приподнял бровь.

— У вас есть колода?

— Да, прямо вот тут, в корзине.

— Гм… Что-то на моём корабле не играет. У нас говорят: Господь не играет в карты.

— Должно быть, у него много других развлечений. Разбирать наши грехи, например!

Капитан раскатисто рассмеялся и хлопнул ладонью по столу.

— Английская колода, милорд. Честная.

— Верю. Но русская осторожность просит посмотреть углы.

Он протянул карты. Я быстро пролистал. Колода была старая, затёртая, но без явного крапа. Или крап был хороший. Что, в общем, тоже уважительно.

— Почти честная, — сказал я. — Как налоговый сборщик.

— Вы всегда так любезны?

— Только когда мне страшно.

Он не понял, шучу я или нет. Прекрасно. Пусть привыкает к неправильным ответам.

Начали легко. Бутылка рома. Мелкая монета. Каланья шкура. Я проиграл первую раздачу, выиграл вторую, на третьей сделал вид, что увлёкся. Хейг играл аккуратно. Не шулерски, нет. Хуже. Как человек, привыкший считать чужие слабости.

Ром в чарках убывал. Разговор стал мягче. Хейг даже позволил себе пару почти человеческих улыбок.

— У вас крепкая рука, милорд.

— У меня просто мало выбора. Это часто помогает прослыть решительным человеком!

Ставки поднялись сами собой. Так всегда бывает: сначала человек играет на какую-то ерунду, а встаёт из-за стола, проиграв поместье, жену и сорок тысяч казённых денег. Сначала играют на пустяк, потом на честь, потом обнаруживают, что честь давно проиграна, а бутылка была только поводом.

— Десять тысяч, — сказал Хейг. — Если выигрываю я, вы признаёте, что моя цена — не фантазия.

— Если выигрываю я, вы признаёте, что триста тысяч были шуткой дурного вкуса.

— Милорд…

— Хорошо. Не шуткой. Английской коммерческой поэзией.

Он сжал губы, но кивнул.

Карты легли на стол. Одна. Другая. Третья.

Тут за кормовым окном мелькнул борт «Невы». Она входила в бухту, перекрывая англичанину выход.

Хейг тоже глянул туда.

— Это и есть ваш шлюп, тот самый, на котором был совершён кругосветный переход.

— Да. Шестнадцать орудий.

— Сразу заметна добрая английская постройка!

В дверь тихо постучали. Вошёл тот самый рыжеватый офицер.

— Сэр, русское судно бросает якорь в фарватере. И на берегу… кажется, там у батареи люди.

Хейг повернулся ко мне.

Я пожал плечами.

— У нас стройка. Где идёт строительство, там всегда бардак. Ещё партию?

Офицер явно хотел сказать ещё что-то. Хейг жестом отпустил его. Ошибка. Большая, очень большая ошибка.

Мы продолжили игру. Но англичанин утратил былую уверенность. Большой палец капитана начал нервно тереть край карт, ром его уже не веселил, наш необременительный треп как-то сам собой сошёл на нет.

Карта легла.

Потом ещё одна.

Хейг проиграл.

Не всё. Не судно. Не людей. Только своё красивое право держать нас за горло и называть это «свободной торговлей».

Я мягко улыбнулся с видом «это не я, это — судьба».

— Кажется, капитан, Фортуна сегодня не на стороне трёхсот тысяч.

Он отодвинул карты.

— Довольно. Это ребячество.

— Пять минут назад ребячество имело силу, когда вы выигрывали мою шкуру калана.

— Милорд Толстой, я не привык решать коммерческие дела картами. Цена остаётся прежней.

— В самом деле?

— Триста тысяч рублей. Иначе я снимаюсь с якоря.

— С людьми?

Хейг встал. Лицо его пошло некрасивыми красными пятнами.

— Если вы не заплатите, милорд, я распоряжусь своим товаром так, как сочту нужным.

Вот оно.

Ну что ж, дружок. Я тебя за язык не тянул. Договорились бы по-человечески — вышел бы отсюда в полном порядке и при деньгах. Теперь нет.

Посмотрев краем глаза в окно капитанской каюты, я увидел, что «Нева» уже бросала якорь. На берегу давно всё было готово. Пленные в трюме, как я убедился, — ниже ватерлинии, при обстреле они не пострадают. Значит, пора переходить к жёстким переговорам.

Собрав карты в стопку, я небрежно бросил их обратно в корзинку.

— Хорошо, капитан. Не хотите добром — будет по-другому.

— Вы забываетесь, милорд, — сказал он. — Вы на моём судне.

— А вы в русской бухте. К тому же с русскими подданными в трюме.

Он резко побагровел.

— Я спас этих людей.

— Вы потребовали за них выкуп. Триста тысяч. При свидетелях. Торговать белыми рабами нехорошо, сударь. А одного из них ударили, когда он попытался говорить.

— Осторожнее, милорд.

— Капитан, осторожность закончилась примерно там, где вы сказали «триста тысяч».

Рыжеватый офицер положил руку на рукоять кортика.

— Вы сейчас отдаёте людей, — сказал я. — Всех. Живых, больных, русских, кадьякцев, алеутов. Потом уходите из бухты живыми и невредимыми. И никогда — слышите, никогда — не появляетесь здесь снова.

Хейг хрипло рассмеялся.

— Иначе?

— Иначе я буду вынужден написать в рапорте не «купец», а «пират».

— Пират? Вы угрожаете английскому капитану?

— Нет. Пирату!

Он ударил ладонью по столу.

— Ваши хибары под прицелом моих пушек. Мы разнесём вашу деревушку одним бортом!

— Можете попробовать, там всё равно нет ничего ценного. Давайте, прямо сейчас! Только имейте в виду: уйти не сумеете. Пройдёмте на палубу, капитан, и я вам кое-что покажу.

Он вышел первым. На палубе матросы уже стояли у пушек. Похоже, им очень хотелось показать почти военную дисциплину. Да только не время для этого, ох, не время!

Капитан злобно махнул рукой в сторону берега.

— Видите? Одно слово — и от вашей стройки останутся щепки.

— Вижу. А теперь смотрите вы.

Сняв шляпу, я медленно поднял её над головой.

На мысу, где ещё утром валялись брёвна, бочки и прочий строительный бардак, вдруг вспыхнул огонь. Над водой вспух упругий клуб порохового дыма. Через секунду до нас донёсся грохот выстрела.

Ядро ударило в воду перед носом брига. Море взлетело белым столбом, брызги накрыли бак. Матросы дёрнулись, кто-то выругался годдамами, факами и шитами.

Даже материться толком не умеют. Бескрылый народ!

Хейг застыл, из красного становясь бледным.