Акционер

Для начала я насадил на длинный шомпол здоровенный кусок солонины — остатки от неудачной рыбалки наших сибиряков. Вывесил её прямо на шкафуте и стал ждать, попросив несшего вахту лейтенанта Головачева не пускать пока сюда матросов и приказав Архипычу зарядить дробовик.

Вскоре с мачты стремительно спикировала огромная светлая тень. Довольно крупный альбатрос грузно шлёпнулся на палубу и тут же потянулся своим мощным клювом к мясу. Ну, попался, голубчик.

Я плавно поднял дробовик, прицелился. Грохнул выстрел. Шканцы окутало густое облако сизого дыма. Альбатрос перекувырнулся через голову и отлетел к фальшборту, нелепо задёргав лапами.

— Вильгельм Готлибович! — гаркнул я так, что, наверное, слышно было даже в трюме. — Сюда, скорее! У меня для вас подарок. Смотрите, какой роскошный экземпляр пропадает! С крылышками, все как вы любите.

Немец клюнул на приманку намного быстрее альбатроса. Оставив инструмент, академик тут же подлетел ко мне, причем глаза его горели таким восторгом, будто он как минимум обнаружил новый континент.

— Mein Gott! Калькая прелесть! — забормотал он, буквально падая на колени перед окровавленной тушкой. — Это есть великолепный образец! Его нужно бистро заспиртовать для Императорский Кунсткамера!

— Да забирайте, — щедро махнул я рукой, усаживаясь обратно в шезлонг. — Но у меня есть одно ма-а-аленькое условие. В будущих научных трудах эта птица должна именоваться исключительно как «Альбатрос Толстого». Как вам идея? Ну, звучит же, а?

От такой наглости немец чуть было не выронил птицу за борт

— Что ви есть такое говорить⁈ — завопил он, потрясая руками. — Этот птиц это обыкновенный 'Диомедея эксуланис! Странствующий альбатрос! Он есть давно описан герр Карл Линнеей! Наука не терпеть подобных…

— Ничего не понимаю по-немецки, Вильгельм Готлибович, — глядя на него с самым невинным видом ответил я, — только, раз это моя птица — правила тоже мои. Нет в названии фамилии «Толстой» — значит, сделки не будет. Ефимка сейчас ощиплет эту чайку-переростка и пустит в суп. Эй, Ефим!

Пока мы с Тилезиусом торговались за приоритеты в мировой орнитологии, я краем глаза заметил, как Архипыч тихонько подошел к виолончели и, зайдя за загончик с коровой, быстренько скрутил с нее металлическую струну. Все были увлечены нашим спором с Тилезиусом, и этой диверсии никто его не заметил.

Убедившись, что дело сделано, я великодушно взмахнул рукой, показывая, что спор окончен, я сдаюсь под напором аргументов моего высокоученого оппонента, бла-бла-бла.

— Ладно, уговорили, красноречивый вы наш. Тащите свою диамедею в спирт. Отдаю из глубочайшего уважения к вашим сединам. Цените! От сердца, можно сказать, отрываю!

Счастливый немец, бережно прижимая птицу к груди, радостно унёсся к себе в каюту. До грандиозного скандала по поводу кастрированной виолончели оставались считанные минуты, но… Но это явно была не моя проблема.

Архипыч, бледный, но довольный, протянул мне трофей — толстенькие, прочные басовые струны. Быстро забрав их, я, не теряя времени, принялся за дело. Ефимка за это время успел вырезать из куска белой жести блесну. Толстый пеньковый линёк стал основой снасти, а стальная струна — надёжным поводком. Чтобы немного замаскировать краденную струну, я обвил ее прядью пеньки.

Всё выглядело настолько добротно, что я сам собой гордился.

Торжественно подойдя на шканцы, я с размаху зашвырнул конструкцию в пенистый кильватерный след. Блесна запрыгала по волнам, ярко сверкая на солнце.

Ждать пришлось недолго. Резкий удар едва не вырвал линь из моих рук.

— Есть! — воскликнул я. Руки сами вспомнили, как это делается: никаких катушек, спиннингов — просто банальное перетягивание каната. Благо, тянуть веревку все же проще, чем режущую пальцы леску.

Рыбина сопротивлялась отчаянно. Она уходила в глубину, пыталась уйти под днище, рвалась изо всех сил, но стальной поводок держал намертво. Через пару минут борьба была закончена. Лангсдорф помог мне со своим сачком, и вскоре на доски палубы обрушилась отливающая золотом и зеленью великолепная дорадо.

Рыба выглядела так, будто её нарисовали для обложки какого-нибудь глянцевого журнала. Лангсдорф тут же выпросил ее себе «на опыты». Я, (как и все присутствующие), конечно, предпочел бы отправить ее на вертел, но наука требует жертв. Да и не последнюю же рыбу я выловил, в конце-концов?

— Не хотите назвать ее «Дорадо Толстого»? — на всякий случай спросил я ученого. Он почему-то отказался.

Странные они.

Второй заброс принёс ещё более внушительный результат. На этот раз это был упитанный тунец бонито, Тянул он так сильно, что я всерьез боялся навсегда утратить снасть. Но опыт взял свое, и вскоре тунец отчаянно забил хвостом, разбрасывая вокруг солёные брызги.

— Ну, ребята, — сказал я, вытирая пот со лба и глядя на улов, — теперь у нас будет пир. Гуляем!

В этот момент на шканцы вылетел Тилезиус. Его руки были по локти в крови, пропахшей спиртом, на лице — смесь ужаса, гнева и полного непонимания.

Ну понятно. Обнаружил, значит, пропажу.

— Где! Где есть мой бас⁈ — завопил он срывающимся фальцетом, хватаясь за кастрированный гриф инструмента. — Доннерветтер! Ви есть дикари! Варвари! Куда деваль мой струна⁈ Швайнэрай!

Я невозмутимо откинулся в шезлонге, поправил тёмные очки и сделал неторопливый глоток дайкири, наслаждаясь моментом.

— Ефим, — кивнул я лениво матросу, полностью игнорируя истерику Тилезиуса, — тащи эту морскую красоту на камбуз. Пусть кок живо сделает нам стейки на гриле. Аппетит, знаешь ли, на свежем воздухе разыгрался зверский.

Но покой длился недолго. Истошный крик вперёдсмотрящего с фор-марса нахрен разорвал всю идиллию. Примерно как выстрел из пушки на балу.

— Парус на зюйд-вест! Идёт наперерез!

На палубе тут же поднялась суета. Офицеры бросились к подзорным трубам, пытаясь разглядеть силуэт на горизонте. Я тоже поднял подзорную трубу. разглядывая узкий, стремительный корпус без опознавательных флагов.

— Гляньте на такелаж и обводы, — процедил сквозь зубы Ратманов, не отрываясь от трубы. — Похоже на алжирскую шебеку. Неужто берберы? Марокканские корсары?

Беллинсгаузен побелел, как мел.

— У нас нет морских пехотинцев. Если у них полный экипаж, и они возьмут нас на абордаж…

— … Вырежут половину к чертям, — мрачно закончил Ратманов, машинально хватаясь за эфес кортика. — А тех, кто уцелеют, потащат в кандалах на невольничьи рынки Алжира.