Страница 93 из 99
Глава 67. Стратагема бессовестного выздоровления
В этот день он уже мог пить бульон — и она, осторожно, с ложечки, подносила его к его губам. Рука её была удивительно твёрдой, взгляд сосредоточенным, словно от этого нехитрого действия зависела судьба государства.
— Не так быстро, — мягко журила она, когда он делал слишком большой глоток. — Господин Джинг-Ду сказал: желудок должен привыкнуть.
Он послушно кивал, наслаждаясь заботой в её голосе. А ещё он быстро понял — сработал старый полководческий инстинкт, что её отношение к нему после его краткосрочного пребывания за гранью разительно переменилось. И, как всякий уважающий себя стратег, он тут же начал бессовестно этим пользоваться.
— Холодная, — брезгливо морщился он, едва прикоснувшись губами к чаше с водой.
Сиань вздыхала, ставила чашу, брала другой кувшин, согретый у жаровни.
— Теперь?
Он делал крошечный глоток, задумчиво смаковал, словно пробовал редкое вино.
— Тёплая. Безвкусная.
— Она и не должна иметь вкус, — спокойно заметила Сиань. — Это вода.
— Вот именно, — он слабо повёл рукой, — совсем безвкусная.
Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом, но молча разбавляла воду тёплой, потом снова прохладной, добиваясь какой-то одной ей ведомой температуры. Ему нравилось, как она хлопочет вокруг него, так нравилось, что он даже не пытался это скрыть.
— Неудобно, — слабым голосом произносил он, пытаясь повернуться. — Что-то давит.
Сиань немедленно подходила, её пальцы осторожно прощупывали тюфяк и подушки.
— Где давит? Здесь?
— Нет… Выше. Левее. Кажется, там складка.
Она поправляла подушки — раз, другой, третий, пока он с театральным вздохом облегчения не закрывал глаза, бормоча: «Теперь сносно».
И как только она отходила, он тайком устраивался поудобнее, с видом глубочайшего удовлетворения. Лекарь Джинг-Ду, зашедший проверить повязку, застал эту картину и только покачал головой:
— Ваше Высочество, складок на этих подушках отродясь не бывало. Они сшиты таким образом, что ...
— Ступайте, господин Джинг-Ду, — перебил принц, не открывая глаз. — Вы ничего не понимаете в стратегии.
К вечеру в палатку внесли большой медный таз с горячей водой. За ним поставили высокую ширму, украшенную изображениями летящих журавлей, и Сиань, превозмогая смущение, скрылась за нею. Он лежал и слушал: шелест ткани, спадающей на пол, плеск воды, тихое её дыхание. Закрыл глаза — и тут же открыл. Потому что понял: слушать с открытыми глазами гораздо интереснее.
Потом она вышла, уже в чистом светлом ханьфу, и села на низкую скамью у жаровни. Мокрые волосы тяжёлыми прядями падали на спину, и она принялась расчёсывать их, подставив лицо теплу. Огонь золотил контуры её щеки, капли воды сверкали на кончиках волос.
Принц смотрел, не отрываясь. Потом вздохнул — на этот раз без всякого театра.
— Ты знаешь, что я не могу встать? — спросил он.
— Знаю, — ответила она, не оборачиваясь.
— Это единственная причина, по которой я лежу и просто смотрю, а не подхожу и не делаю то, что хочу.
Она повернулась, и на губах её мелькнула тень улыбки.
— По-моему, Ваше Высочество, Вы и так делаете всё, что хотите. Особенно в последние два дня.
— О, ты даже не представляешь, — пробормотал он, — насколько мои желания превосходят мои текущие возможности.
— Вот и выздоравливайте быстрее, — посоветовала она, снова отворачиваясь к жаровне.
Когда она закончила и волосы лёгким облаком легли на плечи, она замерла. Повернулась к нему. Взгляд серьёзный и вопрошающий.
Он не сказал ни слова. Лишь откинул свою половину одеяла и отодвинулся, освобождая место.
Сиань подошла и села на край ложа.
— Иди ко мне, — прошептал он.
Она легла, повернувшись к нему лицом. Он сделал то же самое. Они лежали близко-близко, и в тишине палатки, нарушаемой лишь потрескиванием углей, сердца их стучали тихо и робко.
Он медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку и коснулся её волос. Провёл ладонью по щеке. Она зажмурилась.
— Очень давно, — выдохнул он.
— Ты про подушки или про нас? — уточнила она, не открывая глаз.
Он тихо рассмеялся, впервые за долгое время, и смех этот был лучше всяких слов.
— Про нас, Сиань. Про нас.
А потом он её обнял — не страстно, не жадно, а так, как обнимают самое дорогое и хрупкое сокровище, которое едва не разбилось. Она прижалась к его груди, уткнувшись лбом в шею, и её рука обняла его спину.
— Я всё ещё считаю тебя ослом, — пробормотала она куда-то ему в ключицу.
— Я знаю, — прошептал он в её волосы. — Но хотя бы любимым?
— Хотя бы терпимым, — ответила она, и он почувствовал, как она улыбается.
Они не говорили больше ни слова. В этом объятии — долгом, исцеляющем, бесконечно нежном растворилось всё: боль прошлого, страх будущего, гордыня и обиды. Они нашли друг друга. Не принц и его мятежная жена. Просто мужчина и женщина, которые наконец вспомнили, как это — быть домом друг для друга.