Страница 92 из 99
Глава 66. Искусство понимать гнев
Первым ощущением стало тепло. Тяжёлое, густое, пьянящее тепло, разливающееся по жилам и пригвождающее к ложу. Сознание возвращалось к Сиань медленно, толчками, сквозь плотную завесу истощения, и телесного, и душевного, и действия успокоительного отвара. Она попыталась пошевелить рукой, но тело не слушалось, будто налитое свинцом.
Потом пришло обоняние. Пахло им. Не кровью и смертью, как ещё вчера, а чистотой — дорогим мылом, свежестью белья. Этот запах, знакомый и чуждый одновременно, заставил её сердце сжаться.
Она заставила себя открыть глаза. Повернула голову в его сторону. Слуги уже хлопотали вокруг его ложа. Они сменили постель, искупали его, переодели в чистое. А она всё это проспала.
С трудом сев на своём узком походном ложе, она почувствовала, как закружилась голова, как застучало в висках. Инстинктивно потянулась пальцами к вискам.
— Не торопись, — прошептал он. Голос был хриплым и слабым, но в нём звучала та самая, знакомая до боли повелительная нотка.
Она проигнорировала его слова. Встала, опираясь на край кушетки. Ноги дрожали. Три года. Три года она выстраивала стену. Три года носила траур по доброму, спокойному человеку, ставшему ей убежищем. Три года прятала боль, гнев и любовь под маской благодарности и долга. И вот теперь, одним своим видом — живым, дышащим, смотрящим на неё с тем же невыносимым напряжением, он разрушал всё это.
— Ты… — её голос звучал скрипуче. — Вы в порядке, Ваше Высочество?
— Благодаря тебе, — ответил он, не отводя взгляда. — Как я понимаю.
Она сделала несколько нетвёрдых шагов и села на край его ложа, у ног. Близко, но не касаясь.
— Ты… ты вернулся, — прошептала она. Дикое, неконтролируемое желание броситься к нему, обнять, прижаться к тёплой груди, вдохнуть его запах, убедиться, что это не сон, боролось в ней с годами жёсткой самодисциплины.
Он смотрел на неё и молчал. Не как на объект, как на задачу. Лицо было бледным, черты заострены болезнью, но в глазах горел привычный, острый как бритва ум. И что-то ещё. Что-то тяжёлое и невысказанное.
Облегчение Сиань длилось недолго.
— Что ты здесь вообще делаешь? — его хриплый шёпот ударил страшнее любого крика. — Как ты посмела приехать сюда? — Он перевёл дыхание и упрямо продолжил, не давая ей вставить ни слова: — Это… опасно! Здесь гибнут люди! Ты с ума сошла?!
— Я…
— А где дети? — перебил он, и глаза его горели лихорадочным блеском. — Ты бросила их одних во дворце? Примчалась сюда без моего разрешения?! Без охраны?!
— Я оставила их с господином Ван Сюэ! — ответила она, чувствуя, как её собственная усталость и страх за него закипают в ответ на его нападки. — Он лично присматривает за ними! Они в большей безопасности, чем…
— Чем ты здесь! — рявкнул он и закашлялся. — Какая же ты… безмозглая… безрассудная дура! Неуправляемая, как… У тебя вообще в голове есть хоть капля разума?!
Она молчала, сжимая губы, и принимая его гнев. Он боялся за нее.
— Мне доложили, что ты выкрала и пытала ... Ты хоть знаешь, кто он? Сын хана царства У! Мне доложили, что ты пытала его, раздев догола и схватив его… за… за… — принц осёкся, не в силах подобрать слов.
— Нет разницы, за что я его там держала, — огрызнулась Сиань. — Он выдал рецепт противоядия!
— Это немыслимо! Я никогда не слышал, чтобы кого-нибудь так пытали!
— Вот именно! — она вздёрнула подбородок. — Уверена, это потому, что мужчины пытают мужчин, и… в общем, неважно. — Она махнула рукой.
— Как ты вообще до этого додумалась?
— Он угрожал мне расправой… определённого характера, и я подумала, что инструмент этой расправы — самое дорогое, что у него есть.
Принц замолчал. Долго смотрел на неё, и в его взгляде читалось что-то среднее между ужасом и невольным восхищением.
— Я боюсь тебя, Сиань, — проговорил он наконец, но в его глазах страха не было — лишь констатация факта.
— Раньше надо было бояться, — фыркнула она, понимая, что буря миновала. — Сейчас уже поздно.
Он вдруг усмехнулся — слабо, едва заметно, и сразу весь расслабился, выдохнул. Какое-то время молчал, набираясь сил, а Сиань с опаской на него поглядывала.
— Я… — он запнулся, и слово «прости» застряло в горле колючим комом. Оно было для него чужим, непривычным. Неподъёмным. — Я не должен был кричать.
— Вы всегда кричите, когда бываете не правы, — парировала она, глядя куда-то мимо него. — Это ваша фирменная тактика.
Он глубоко вдохнул, чувствуя, как шов на груди натягивается.
— Когда я понял, что ты здесь… — он искал слова, избегая прямого взгляда. — Я… не беспокоился. Я испытал ужас. Чистый, животный ужас. Мысль, что ты в этом аду, где каждую минуту может случиться беда… — Он замолчал, глотая невысказанное «я не пережил бы этого».
Сиань молчала. Её поза смягчилась — едва уловимо, на волосок.
— Зачем? — наконец выдохнул он, и в этом вопросе была не ярость, а почти недоумение. — Зачем ты рисковала? Дороги небезопасны, лагерь — тем более. Зачем?
Она не отвела взгляд.
— Я не могла дать тебе умереть. Твоя жизнь принадлежит мне. Как и ты сам. Ты забыл?
Он протянул ей руку. После мгновения нерешительности она подсела ближе, и её пальцы оказались в его ладони. Они были холодными и сухими, но живыми.
— В другой раз… не делай так, — прошептал он, глядя на их сплетённые руки. — Не мчись очертя голову. Не оставляй детей. И… — он поднял на неё взгляд, и в его глазах она прочла ту самую, неприкрытую правду, которую он не мог выговорить, — …не заставляй меня снова просыпаться с мыслью, что я мог тебя потерять, даже не успев… ничего не успев.
Он не сказал «вернуть тебя». Не сказал «любить тебя». Но Сиань услышала это между слов. Она не ответила. Просто наклонилась и, подняв его руку, прижалась к ней щекой, зажмурившись на мгновение. Этот жест был красноречивее любой клятвы. Он был здесь. Он был жив. Она вернула его. И это было главное.