Страница 64 из 99
Глава 49. Когда луна рисует пророчества
Лунный свет — бледный и холодный — просачивался сквозь ажурные деревянные решётки на окнах, рисовал на полу причудливые тени, похожие на письмена, которые смертному не дано прочесть. Сиань сидела на постели, сжимая в ладонях тяжёлую лаковую шкатулку.
Внутри глухо позванивали серебряные ляны — плата за её труды в книжной лавке покойного мужа. Она перебирала их пальцами, и каждый кругляшок казался теплее предыдущего, будто хранил прикосновение его рук. Для неё эти монеты были не просто деньгами. Они были залогом свободы. Последним подарком. Возможностью вырваться.
«Я не позволю, чтобы Вэй стал разменной монетой в дворцовых играх», — крутилась в сознании навязчивая мысль. Она видела эту жизнь слишком ясно: отсутствие детства, жёсткое воспитание, постоянный контроль и дисциплина с рассвета до заката. А потом — вечный страх перед заговорами, страх потерять лицо перед отцом-императором, династийные браки, колоссальная ответственность за каждое решение… Его судьба не должна быть высечена на табличках придворных летописцев. Только не это. Только не её мальчик.
Щемящую боль в сердце, когда она вспоминала взгляд принца, полный немого вопроса и надежды, она гнала прочь. Сейчас не время для слабости. Её план был отчаянным и дерзким: на рассвете, под видом утренней прогулки, взять Вэя и исчезнуть. Найти тихое место, где нет ни дворцов, ни интриг, ни Золотого Дракона. Жить просто. Дышать полной грудью. Растить детей в свободе и тишине.
Это решение, словно бальзам, принесло её душе странное, хрупкое успокоение. И, измождённая внутренней борьбой, она погрузилась в тревожный, беспокойный сон.
И он пришёл.
Не бесплотной тенью — словно живой. Опустился на край её ложа, как делал всегда перед сном: поправить шёлковое одеяло, коснуться губами её лба. В его глазах, обычно насмешливых и лучистых, затаилась бездонная печаль.
— Сиань… — его голос прозвучал с пугающей ясностью, как звук колокольчика в тишине пустого храма. — Не делай этого. Ты погубишь и себя, и их. Лишь искусство дворцовых лекарей сможет защитить их хрупкие жизни в час, когда они явятся в этот мир.
— Их? — спросила она удивлённо. — ИХ?!
Он не ответил. Лишь смотрел на неё, и взгляд его был полон безграничной любви и муки — той муки, с какой смотрят вслед уходящему навсегда.
— Я так тоскую по тебе, — с трудом выговорила она, чувствуя, как слова застревают в горле. Во сне было невыносимо трудно говорить. — Каждый миг без тебя — это пытка.
Он мягко улыбнулся, и в этой улыбке была вся нежность их прошлого, вся лёгкость, которую она так поздно научилась ценить.
— Тебе ко мне ещё невероятно рано, моя фея. Живи.
Она вздрогнула и проснулась. Шкатулка всё ещё лежала рядом с ней на постели, лунный свет всё ещё рисовал на полу свои причудливые узоры. Но в душе её осталось одно-единственное, кристально ясное ощущение: это было не просто сновидение. Это было знамение. Предупреждение.
А может быть — благословение, пришедшее оттуда, куда ей пока не было хода.