Страница 56 из 99
Глава 44. Искусство понимать, теряя
Весь этот день и до глубокой ночи домочадцы, кое-как взявшие себя в руки, проводили необходимые ритуалы. Тело Луна перенесли в главный зал. Воздух там стоял густой от тлеющих благовоний — сандала и алоэ, призванных умилостивить духов предков и указать путь душе усопшего. Его положили на белый шёлковый помост, украсили гирляндами из бледных хризантем и тёмными ветвями кипариса — знаками скорби и вечной жизни.
Весь вечер и до глубокой ночи у тела плакали отец и сёстры. Сиань стояла поодаль — в глубоком, всепоглощающем, упрямом отрицании. «Этого не может быть. Всё это неправда. Просто дурацкая, затянувшаяся шутка Луна, не более того», — твердила она себе, и от этой мысли на краткие, почти невесомые мгновения становилось легче.
Ближе к утру ей дали побыть с мужем наедине. Проститься. Она несмело подошла к погребальному ложу и тяжело опустилась на стул рядом. Ноги не держали. Долго сидела в молчании, вглядываясь в знакомые черты, словно пытаясь усилием воли вернуть в них жизнь, зажечь угасший свет.
— Лун, — прошептала она, и голос сорвался. — Как ты можешь быть таким красивым… даже сейчас?
Слёзы, которые она так яростно сдерживала весь этот бесконечный день, подступили к горлу жгучим, едким комом и сдавили дыхание. Боль — острая, разъедающая, прошла сквозь сердце и опалила лёгкие. Снова стало невозможно дышать.
— Ты знаешь… ты ведь знаешь, как много ты стал для меня значить! — прошептала она, борясь с подступающими слезами. — Так как ты посмел?! Как ты посмел тоже бросить меня?!
Она разрыдалась, закрыв лицо руками.
Память безжалостно развернула перед ней свиток прошлого: их первую встречу у кабинета принца; его приезд за ней в усадьбу в роскошной белой меховой накидке, словно он - небожитель; их работу в лавке, напоённую ароматами чернил, дерева и бумаги; их безумную, полную смеха и шёпота ночь среди книг; рождение Вэя; ночные прогулки по столице, когда огни фонарей отражались в тёмных водах каналов, как звёзды, упавшие с небес… И ещё многое, многое другое — целая жизнь, которую она не ценила, пока она длилась.
— Боже, Лун, — простонала она, сжимая его холодную руку обеими ладонями, пытаясь согреть, — почему я тогда не согласилась? Почему не позволила тебе купить тот домик на краю мира? Мы были бы там счастливы. Мы были бы вместе. И ты… ты был бы сейчас жив! Какая же я дура! Упрямая, слепая, жестокая дура!
А потом, сквозь мутную пелену слёз, в памяти проступило их последнее утро. Его счастливая, беззаботная улыбка. Тёплый, быстрый поцелуй на прощание. Она вспомнила, как утреннее солнце, пробившись сквозь оконную решётку, золотым зайчиком отразилось в его светло-карих глазах. В тех самых глазах, что в последний раз смотрели на неё с такой безмятежной, ничем не омрачённой нежностью. И она с содроганием осознала: отныне и навсегда в её памяти застынет именно это прощальное мгновение. Именно этот свет. Именно эта улыбка.
— Почему ты так долго не видела меня? — спросил он однажды.
И теперь этот вопрос, эхом отозвавшийся в опустевшей, осиротевшей душе, стал самой горькой и невыносимой пыткой. Потому что теперь, когда его не стало, она наконец увидела. Увидела всё, что он для неё сделал. Всё, чем он был. Всё, что она потеряла.
Но было слишком поздно.