Страница 50 из 99
Глава 39. Горький колодец желаний
Минуло две недели, когда в кабинет Луна вошел слуга с конвертом. Императорская печать алела на бумаге, как открытая рана. Лун не спешил отпускать слугу, медлил, разглядывая оттиск. Он знал этот почерк, знал, чье имя скрыто под воском, и содержание письма проступило в его сердце прежде, чем он сломал печать. Так и вышло: принц, облекая приказ в форму просьбы, предлагал ему расторгнуть брак с Сиань.
Бумага в его кулаке сжалась в комок, костяшки побелели. Он едва не опрокинул чернильницу — тяжелую, из темного нефрита, подарок отца. Сейчас? Когда спустя четыре года безмолвной жажды она наконец переступила порог его спальни — не как тень, а как жена? Его обязывают отказаться от воды в миг, когда он только коснулся ее губами?
Он взял кисть — не свою, привычную, а новую, жесткую, еще не притершуюся к руке. Тушь легла на бумагу резко, мазками, похожими на следы когтей.
«Прости, но ты опоздал. Мы консумировали наш брак. Сиань сама ко мне пришла…»
Он на мгновение задержался на этих словах, снова переживая тот вечер — ее робкий шаг в его комнату, дрожь в ее руках, которую он чувствовал даже сквозь свою собственную. Это была его правда, его победа, выстраданная и оплаченная годами терпения. И, осознав это, он дописал:
«…и теперь я не отдам ее тебе. Даже если она сама попросит меня об этом — чего не случится вовек. Мы счастливы вместе.
Лун.»
Последняя фраза была самой большой ложью в его жизни, и он это знал. Но это был необходимый удар, щит, который он возводил вокруг своей хрупкой, не до конца принадлежавшей ему жены. Он подписался и запечатал письмо, чувствуя, как тяжелый камень ложится на душу. Это был не триумф. Это было продолжение войны за сердце, которое все еще не было его.
Когда ответ Луна лег на стол Чжу Ди, принц сначала не поверил. Он перечитывал строчки, и иероглифы, как стая черных муравьев, расползались перед глазами.
«Сиань сама ко мне пришла»... «... сама..»
Это не были просто слова. Это был клинок, выкованный из ревности и правды. Он вошел в грудь Чжу Ди не через плоть, а через глаза, и застрял в сердце, раскаленный до белого свечения. Он читал и перечитывал строку, и с каждым разом клинок проворачивался в ране.
Он отшвырнул письмо, вскочил. Кабинет вдруг стал тесен и душен, воздух уплотнился, превратился в вязкую, влажную пелену. После той случайной встречи у книжной лавки ее образ преследовал его. Живая, спокойная, до муки красивая в своей отстраненности. Он медлил, изнывая от гордости и сомнений, искал предлоги, боролся с тоской по своему «чудовищу». И проиграл — без боя.
Теперь, стоило ему закрыть глаза, как перед ним возникала картина: Сиань в постели Луна. Ее светлые волосы разметавшиеся на простынях, полуприкрытые глаза, ее тихие стоны, которые он когда-то слышал сам… Его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он сходил с ума. Не от ревности, а от осознания собственной, непоправимой глупости и малодушия. Он сам загнал ее в объятия другого, а теперь пожинал горькие плоды.
Тем временем в доме Луна воцарилась новая, хрупкая реальность. Сиань училась быть хорошей женой в полном смысле этого слова, искренне веря, что физическая близость с Луном сможет выжечь из нее память о другом мужчине, как каленым железом прижигают рану. Но рана не спешила заживать.
Лун был идеальным мужем. Нежным, внимательным, читающим ее желания по одному лишь вздоху. Каждый вечер он целовал ее в лоб, и этот жест был одновременно молитвой и вопросом. И все чаще ее руки в ответ обвивали его шею, притягивая ближе. В эти моменты она отчаянно пыталась убедить себя, что это и есть желание, а не просто попытка забыться в чужом тепле.
Но это было как утолить жажду глотком морской воды. Сладкая на вкус, она обжигала солью, и чем больше Сиань пила, тем нестерпимее становился внутренний сухой жар. Тело ее, мягкое и податливое, раскрывалось навстречу Луну, послушно плакало и замирало в его руках. Но душа... душа ее съеживалась в глухом, темном склепе, где еще теплился призрак иного чувства.
И Лун все чувствовал. Он понимал: в его объятиях она ищет не его самого, а спасение от себя. Это понимание было горше любого отказа, оно отравляло каждый ее ответный поцелуй. Его сердце сжималось от бессильной, молчаливой боли.
А Сиань, лежа без сна рядом со спящим мужем, ловила себя на мысли, от которой ей становилось стыдно и страшно. Она бы отдала все эти нежные ночи с Луном даже за ту самую унизительную и темную ночь с принцем. Эта мысль, подобная яду, разъедала ее изнутри.
Но проходили минуты. Дыхание Луна рядом выравнивалось, становилось спокойным, почти неслышным, и черная кислота внутри нее отступала — не исчезала, но затихала, словно зверь, утомленный собственной злобой.
И Сиань была этому рада.