Страница 49 из 99
Глава 38. Победить, не нападая, сдаться, не проиграв
Потом, когда дыхание выровнялось и мир за окном снова обрёл очертания, когда они лежали на скомканных простынях, всё ещё соприкасаясь плечами и не размыкая рук, Лун вдруг спросил:
— Сянь… тебе было хорошо со мной?
Вопрос обжёг её. Не потому, что ответа не существовало, а потому, что он существовал. И был пугающе прост. Ей было хорошо. Так хорошо, что душа до сих пор металась между блаженством и ощущением предательства. Вместо правды захотелось спрятаться за привычную броню — за шутку, за колкость, за всё, что превратило бы этот миг в фарс и спасло бы её от необходимости признаваться.
— Конечно, нет! — выпалила она с преувеличенной бодростью. — Я вырывалась, кричала, чтобы ты меня отпустил, и вздохнула с облегчением, когда всё закончилось.
Лун привстал на локте и в крайнем изумлении уставился на неё.
— Но ведь не было же такого!!!
Повисла короткая пауза. Потом она выдохнула, сдаваясь:
— Не было.
Голос прозвучал тихо, почти виновато.
— Так зачем ты спрашиваешь?
— Боже, Сянь, ну разве так можно! У меня чуть сердце не остановилось. — Лун рухнул рядом с ней на спину и театрально схватился за грудь, но в этом жесте сквозила настоящая, непритворная боль. Она умела ранить даже в шутку.
Сиань скосила на него взгляд, с трудом выдавливая насмешливый тон:
— Какие вы, мужчины, всё-таки впечатлительные.
Он не ответил словами. Вместо этого сгрёб её в охапку, прижал к своей горячей груди — той самой, что всё ещё вздымалась часто, — и в его голосе, низком и чуть охрипшем, прорвалась вся накопившаяся за эти годы смесь боли и нежности:
— А ты… ты несносная, невыносимая, жестокосердная, совершенно невозможная девчонка!
И в этом объятии, в этой шутливой перепалке, было её спасение. Ей позволили быть «невозможной». Позволили отгородиться колкостью, не требуя немедленной открытости. Это был её щит — и он принял его, не пытаясь выбить. Просто прижал к себе вместе со щитом.
— Ну вот, наконец-то! — усмехнулась она, и её голос дрогнул где-то между иронией и благодарностью. — А то всё «фея», «фея».
Они тихо рассмеялись, и смех этот — неровный, прерывистый — помог обоим перевести дыхание и обрести хрупкое равновесие в их новой, ещё не обжитой реальности.
Позже, когда тишина снова стала глубокой и уютной, а его пальцы медленно перебирали её волосы, Сиань задала вопрос, который мучил её уже давно:
— Лун… а ты… пока решил не заводить детей?
— Да, пока решил не заводить, — ответил он тихо, не переставая гладить её по голове. — Давай просто побудем друг у друга, хорошо? Нельзя же всё сразу.
Он понимал, что стоит за этим вопросом. Её страх. Её незажившая рана. Он не хотел торопить.
— К тому же, — продолжил он, и в его голосе зазвучала тёплая, чуть поддразнивающая нота, — я ещё хорошо помню твою первую беременность. Слёзы, тошнота, истерики…
Он откашлялся, набрал воздуха и вдруг заговорил тонким, капризным голоском, пародируя женские интонации:
— «Господин Ван, уйдите с глаз моих, меня от вас тошнит!.. Нет, вернитесь сейчас же, а то мне не над кем издеваться… Нет, уйдите и принесите мне пирожок с яблоком!.. Почему вы так медленно ходите! Вы принесли мне пирожок с яблоком, а я просила с ягодами! И вообще я просила не пирожок!»
— Не придумывай, не было такого, — она прыснула со смеху, уткнувшись лицом в его плечо. — И разве у меня такой писклявый голос?
— Не было?! — искренне удивился он.
— Ну… может быть, совсем чуть-чуть.
— Конечно, чуть-чуть, — добродушно согласился Лун. — Всего каких-то семь с половиной месяцев.
Он сделал паузу, поднял свою правую ладонь, посмотрел на неё с притворным страданием:
— А ещё у меня рука до сих пор болит после твоих родов.
— Лун! Как тебе не стыдно! — она шлёпнула его по плечу. — Я держала тебя за другую руку!
— Ой, ах да! — он рассмеялся. — Но, согласись, мне от тебя тогда здорово доставалось.
— Ты сам хотел всё время быть рядом…
— Я хотел тебя отвлечь, — сказал он уже мягче, без тени шутки. — От твоих печальных мыслей. Беременная девушка не должна печалиться, а то ребёнок родится хмурым и несчастным.
— Да, я помню: никогда не печалиться!
— Угу.
— Спасибо тебе, — прошептала она. И уже тише, будто извиняясь: — Но Вэй всё равно родился хмурым.
— Он не хмурый, — возразил Лун без колебаний. — Он просто очень серьёзный парень. Совсем как ты.
Сиань помолчала. А потом сказала то, что грызло её изнутри:
— Мне так страшно, что принц его увидит и…
— Он давно знает, что это его сын, — перебил Лун спокойно, но твёрдо. — И раз не пришёл за ним раньше — не придёт и сейчас. Тебе не о чем беспокоиться. Я никому не отдам нашего сына. — Он повернул к ней голову. — И тебя тоже.
— Но знать — это одно, — прошептала она, глядя в темноту. — А увидеть своего ребёнка, который так на тебя похож… совсем другое.
— М-м-м, — протянул Лун задумчиво.
— Кстати, насчёт разницы между «знать» и «увидеть». Ты помнишь, бессовестный, как ты подсунул мне ту дурацкую картинку в книжном?
Он удовлетворенно хмыкнул.
— До этого я никогда подобного не видела, — продолжила она, —и это повергло меня в такое смятение! До сих пор его испытываю, между прочим!
— Прости, — сказал он, но в голосе его не было раскаяния. — Я тогда просто хотел проверить, принадлежишь ли ты уже принцу как женщина или ещё нет. Не думал, что для тебя это будет таким большим потрясением.
С этими словами Лун начал мягко, но настойчиво поворачивать её спиной к себе. Она послушно повернулась, всё ещё не ожидая подвоха, а он вдруг в точности повторил то, что было изображено на той самой картинке.
Ли Сиань прерывисто вздохнула и выгнулась под его руками, и всё внутри неё — и смятение, и страх, и зарождающееся желание, слилось в один долгий, сладкий спазм.
— А ты говоришь — смятение, — прошептал он, касаясь губами её шеи, и слегка прихватил зубами нежную кожу сбоку.