Страница 46 из 99
Глава 35. Одна чаша вина и глупое сердце
Вечерами Лун стал приходить в покои Сиань и они ужинали втроем, как самая обычная семья.
В один из таких вечеров, после ужина и спокойного разговора о том, как у них троих прошел день, Сиань поднялась, чтобы уложить Вэя. Их священный ритуал прошел как обычно: тихий разговор, ее нежные, размеренные прикосновения к его голове и спине, пока сон не сомкнул его ресницы.
Выйдя из детской, Ли Сиань замерла на пороге. За низким столиком, в мягком свете ночного светильника, сидел Ван Лун. Он не ушел. Он ждал.
— Позволь и мне иногда… укладывать его, — произнес он без упрека, лишь с тихой просьбой. — Я видел, как ты это делаешь. Мне кажется, это… важно.
— Хорошо, — ответила она просто, без сомнений.
Легкая тень облегчения скользнула в его взгляде: — Выпьешь со мной вина? Всего одну чашу.
После почти незаметной паузы она осторожно согласилась и на это.
Они сидели, и Лун наливал ей золотистое вино. Беседа текла плавно, они обсуждали дворцовые дела, общих знакомых. Ничто не выдавало бури под спокойной внешностью Сиань.
И тогда, сделав паузу, Лун тихо сказал: — До меня сегодня дошел слух. Третья жена наследного принца… понесла от него.
Он бросил на нее быстрый взгляд. Ее лицо не дрогнуло. Она давно научилась не показывать свои истинные эмоции. Оно оставалось прекрасной и бесстрастной нефритовой маской. Она даже поднесла чашу к губам, совершив маленький, вежливый глоток. Казалось, новость не произвела на нее ни малейшего впечатления.
Но в следующее мгновение чаша выскользнула из ее внезапно онемевших пальцев, не успев даже упасть — он поймал ее на лету. Ее правая рука непроизвольно впилась в ткань платья над сердцем. Дыхание остановилось. Не крик, не стон — лишь абсолютная, оглушающая тишина, в которой ее тело отказалось подчиняться. Губы побелели, кожа стала прозрачной, как фарфор. Весь ее строгий контроль был сметен одной лишь вестью, ударившей в самое сердце старой, не зажившей раны.
Лун двинулся мгновенно и схватил ее за плечи. Он все понял без слов. Он видел, как яд памяти парализовал ее изнутри.
— Сиань! — его голос прозвучал резко и властно, нарушая оцепенение. — Кашляй! Сейчас же!
Ее взгляд, остекленевший и удивленный, встретился с его взглядом. Она судорожно, с хрипом вдохнула и слабо кашлянула. Один раз, другой. Воздух с болезненным жжением хлынул в легкие, а сердце, замершее было в ледяном спазме, забилось снова, неровно и гулко, словно готовое остановиться снова.
Не спрашивая разрешения, Лун подхватил ее на руки — легко, как перышко, — и отнес на ложе. Уложил, накрыл одеялом. Она не сопротивлялась, позволив ему это только потому, что у нее не было сил ни на что иное. Ее тело предало ее, и теперь ей приходилось мириться с его заботой.
Он сел на край ложа, его лицо было серьезным. — Сколько уже можно, Сиань? — спросил он тихо. В его голосе не было упрека, лишь усталая горечь.
— Это не я… — прошептала она, и голос ее был слабым, как у ребенка. — Это мое глупое сердце. Оно не хочет слушаться.
Она лежала с закрытыми глазами, отчаянно пытаясь вернуть себе контроль над каждым мускулом, над каждым вздохом. Ее грудь высоко и резко вздымалась, выдавая внутреннюю бурю, которую она так отчаянно пыталась скрыть.
— Пожалуйста… уйди, — выдохнула она, и голос ее был ровным, но до странности тонким, словно лезвие изо льда.
— Нет, — так же тихо, но непоколебимо ответил он.
Она открыла глаза и встретилась с его взглядом. В них бушевала война — между желанием оттолкнуть его и страшной, мучительной потребностью в том, чтобы он остался.
— Мне нужно… одной, — настаивала она, но в ее голосе уже не было прежней силы.
— Ты и так слишком долго была одна, — возразил он, не отводя взгляда. — И это ни к чему хорошему не привело. Я останусь. Хотя бы для того, чтобы твое «глупое сердце» не остановилось снова, когда рядом никого не будет.
Он не прикасался к ней. Он просто сидел, заполняя собой пространство комнаты, будучи ее молчаливым стражем. И Ли Сиань, отворачиваясь к стене, понимала, что ее величайшее поражение заключается не в том, что ее сердце снова разбилось, а в том, что в самой глубине души она безумно рада, что ее муж не послушался ее и остался.