Страница 40 из 99
Глава 30. О том, как зёрнышко с глазами мудреца принесло в мир новое им
Воздух в усадьбе в конце августа был густым и неподвижным, словно застывшим в ожидании. Даже цикады, обычно безжалостно звеневшие в листве деревьев, притихли, будто и они понимали — этой ночью происходит нечто, ради чего стоит замолчать. Лун на руках внёс бледную Сиань в прохладный полумрак павильона и бережно уложил на приготовленное ложе, застеленное мягким шёлком. Служанки засуетились, разнося горячую воду, полотенца и целебные травы; их движения были отточенными, но в глазах читалась тревога, которую они не смели выдать голосом.
— Сянь, всё будет хорошо. Ты справишься, ты сильная девочка! Я буду рядом, за дверью, хорошо? — Он сжал её ладонь напоследок и хотел встать, но она удержала его руку — не сильно, но с той цепкостью, которая не терпит возражений.
— Останься, — выдохнула она, и в её затуманенных болью глазах вспыхнула мольба. — Не уходи. С тобой… не так страшно.
— Сянь, но я мужчина! Уместно ли…
— Ты мой муж! — Её голос дрогнул на начале новой схватки. — А ещё ты хвастался, что изучил все свитки о родовспоможении и готов сам принять дитя!
— Свитки — это одно, а видеть, как ты страдаешь…
— Молчи и оставайся! — Она вцепилась ему в ладонь так, что суставы хрустнули.
Лун поморщился, но улыбка, чуть растерянная, но неизменно нежная, не сошла с его губ.
— Ну, если хорошо подумать, левая рука мне не так уж и нужна. — Он подбадривающе сжал её пальцы в ответ. — Давай! Делай с ней всё, что пожелаешь.
Часы тянулись мучительно, сливаясь в единый поток боли, тяжёлого дыхания и тихих слов ободрения. Лун ни разу не вышел, ни разу не отдёрнул руку, хотя пальцы его давно онемели. Он гладил жену по влажному лбу, поправлял сбившиеся пряди и говорил — говорил обо всём на свете: о том, как они пойдут на озеро, когда она поправится, как он научит малыша читать по слогам, как они откроют новую книжную лавку. Слова текли рекой, не требуя ответа, и в их потоке ей было чуть легче дышать.
Когда же раздался первый звук — не пронзительный крик, а скорее недовольное, глубокое кряхтение, напряжение в покоях сменилось изумлением. На свет появился здоровый и крепкий мальчик, который никого не обрадовал своим первым криком, а лишь оглядел всех серьёзным взглядом.
Служанки обмыли малыша, завернули в пелёнку цвета утренней зари и с почтительным поклоном поднесли Луну. Тот, не выпуская руки жены, принял драгоценный свёрток. Он начал было разглядывать нового члена семьи, но тут же спохватился и развернул его в сторону Сиань. Малыш сверкнул на мать тёмно-синими глазами-бусинками.
Она увидела его смуглое круглое личико и маленькие, крепко сжатые кулачки — и сердце пронзило острой, знакомой болью. Память услужливо подала образ мужчины, которого она изо всех сил пыталась забыть: высокого, смуглого, с таким же спокойным и уверенным взглядом. Она резко отвернулась к стене и зажмурилась.
— Нет, Сиань, так не пойдёт, — сказал Лун серьёзно, и вся его обычная насмешливость исчезла без следа. — Посмотри на нашего сына. Посмотри, какой он маленький, и он только-только появился на свет. Он совершенно ни в чём не виноват и ещё года три-четыре, что бы он ни творил, не будет ни в чём виноват. — Он попытался шуткой растопить лёд в её сердце, но голос его дрогнул. — Это наш с тобой сын. Всё остальное давно утратило значение. Давай-ка рассмотрим это бобовое зёрнышко вместе.
С этими словами он положил малыша рядом с матерью.
Сиань медленно и нехотя повернулась. Малыш и впрямь был похож на спелое зёрнышко — смуглый, с густыми тёмными волосами и большими, не по-младенчески серьёзными глазами. Он смотрел на неё, не мигая, словно узнавал.
— Разве все новорождённые не должны быть розовыми и вопящими? — слабо спросила она, и в голосе её мелькнуло что-то похожее на прежнюю иронию.
— Обычные — да. Но наш-то — особенных кровей! Смотри, какой важный, будто уже выслушал с десяток мудрецов. И едва родился, а уже мужчина! — Лун развернул пелёнку полностью, изучая малыша с деловым видом заправского торговца, оценивающего редкий товар.
— Не может такого быть! — несмело улыбнулась девушка. — Интересно, а от меня ему что-нибудь досталось?
— Ну а как же?! Твой волевой характер и этот пронзительный взгляд, способный остановить сердце и обездвижить целую армию.
— Бедный мальчик… — Она помолчала, и улыбка её стала чуть мягче. — Хотя, быть может, для мужчины это и не худшая доля.
— Давай назовём его Вэй. Ван Вэй. — Лун произнёс это имя с той особенной, мягкой интонацией, с какой говорят о самом дорогом, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонёк. — Принцу заодно насолим.
— Так ведь моё царство так же называется.
— Я об этом и говорю. Ведь именно из-за войны с Вэй он потерял тебя. И сына. — Он выдержал короткую паузу, давая ей осознать. — А ещё Ван Вэй… это «Великий Князь». Пусть носит это имя с достоинством.
— Я согласна, — тихо ответила Сиань, и на сей раз её улыбка стала чуть менее вымученной. — Мне нравится.
Когда молодую маму оставили отдыхать, а ребёнком занялись кормилицы, Лун прошёл в свой кабинет. За окнами сгущались сумерки, и в комнате было тихо — только масляная лампа бросала дрожащий золотистый свет на стопку бумаг. Он сел, взял кисть и несколько мгновений сидел неподвижно, глядя на чистый лист. Потом, решившись, вывел на тонкой бумаге ровные, спокойные строки:
Поздравь меня: у меня родился здоровый и крепкий сын со смуглой кожей и чёрными волосами, совсем как у тебя, но такой же серьёзный и молчаливый, как его мама. Даже не заплакал, когда родился, лишь серьёзно всех оглядел. Мы нарекли нашего сына Ван Вэй.
Лун.
Он дал чернилам высохнуть, перечитал написанное — и не изменил ни слова. Потом позвал доверенного слугу.
— В гарнизон. Передашь это письмо в руки наследному принцу. Лично.
Слуга поклонился и исчез за дверью. Лун ещё долго сидел в тишине, глядя на опустевший стол, и в глазах его не было ни торжества, ни горечи. Только спокойная, выстраданная уверенность человека, который точно знает, что он сделал правильный шаг.