Страница 32 из 99
Глава 25. О том, как муж поклялся следовать за женой даже в бездну
Возвращаясь в свои покои, Лун неспешно прогуливался по садовой тропе, усыпанной хрупким инеем. Взгляд его скользнул в сторону домика Сиань — и замер.
Сквозь ажурную вязь ветвей он увидел её. Она стояла неподвижно, а у её ног на снегу лежал один из мечей. Второй она, перехватив обеими руками, медленно поднимала к груди, задирая подбородок и обнажая длинную шею. Лун услышал звонкий голос сестры: «Сиань! Ты меня слышишь?!» Но в ответ — лишь звенящая тишина, страшнее любых слов.
— СЯНЬ! НЕТ! — вырвалось у него воплем, в котором смешались ужас и ярость.
Он уже мчался к ней, снег жалобно хрустел под ногами. Девушка вздрогнула, словно очнувшись, и её взгляд, мутный от горя, на мгновение встретился с его — и тут же снова устремился к манящему острию. Поверх её пальцев на рукоятке в меч вдруг вцепилась Мэй.
— Не смей! Слышишь?! Решила моего брата вдовцом оставить?! Да ещё и на его глазах?!
Лун, подлетев, с силой вырвал у неё клинок и швырнул его в сугроб. Его ладони вцепились в её напряжённые плечи и резко встряхнули.
— Ты с ума сошла, Сянь?! А о ребёнке ты подумала?!
— Ребёнке?! Каком ещё ребёнке?! — взвизгнула Мэй, отскакивая в сторону.
— О нашем ребёнке! — рявкнул Лун, не отрывая пылающего взгляда от бледного лица Сиань. — Моя жена носит моего наследника.
Прозрачные, как лёд, глаза Мэй сузились, и в них мгновенно вспыхнуло понимание, а затем — холодная ненависть.
— Ты уверен, что это твой ребёнок? — ядовито спросила она, бросая на Сиань уничтожающий взгляд.
— Мэй, тебе пора. — Голос Луна стал тихим, но жестким. Он отпустил Сиань и сделал шаг к сестре, его высокая фигура внезапно стала грозной и неумолимой. — Уходи. И если я ещё раз увижу тебя рядом с моей женой, если ты скажешь ей хоть одно слово — тебе навсегда будет закрыт путь в мой дом. Поняла?
Мэй, выпрямившись, окинула их обоих взглядом, в котором читались оскорблённое превосходство и презрение. Словно императрица, она медленно и величаво развернулась и поплыла прочь. Её юбки яростно зашуршали по снегу.
— Сянь… Ты в порядке? — Лун снова повернулся к жене, голос его смягчился, но в глазах всё ещё бушевала буря. — Что она тебе наговорила? Что?!
— Правду, — выдавила Сиань, глядя в пустоту. Голос её был сухим и чужим. — То, что обо мне говорят все. Что я развратная женщина, что я была со всеми подряд, что ты взял меня из соперничества. Что Его Высочество мной попользовался и выбросил, а ты подобрал. Что мой позор теперь — позор твоей семьи. И это правда, Лун. Так думают все. Так будут думать всегда. — Она перевела на него взгляд — не затравленный, а пустой, как у человека, который уже всё решил. — Мне нечем дышать среди этой грязи. Воин смывает позор кровью. Это единственный способ вернуть себе честь.
— Чью честь?! — Лун схватил её за плечи и заставил смотреть на себя. — Честь перед кем? Перед теми, кто не знает тебя и не хочет знать? Ты готова умереть из-за грязных сплетен, из-за ядовитого языка моей сестры, которая только и ждала, чтобы тебя уничтожить?
— Ты ничего не знаешь! Это не сплетни! — выкрикнула она, и голос её треснул. — Это то, во что меня превратили! Меня передали из рук в руки, как вещь, как трофей, как наложницу, которую даже в жёны взяли, чтобы насолить сопернику! Я была дочерью своего отца! Я была воином! А теперь я — грязная история, которую пересказывают на кухне! Моя честь уничтожена! А без чести мне незачем жить!
Лун долго смотрел на неё. Потом заговорил — медленно, тщательно подбирая слова, словно выкладывая их на невидимые весы.
— Твоя честь — не в том, что говорят о тебе другие. Твоя честь — в том, что ты сама знаешь о себе. Ты не была с другими мужчинами. Ты не предавала. Ты не лгала. Ты не просила этой свадьбы — я сам приехал за тобой. Ты не просила этой беременности — я сам поклялся считать этого ребёнка своим. И если кто-то запятнал твою честь — это сделала не ты. Это сделали те, кто говорит о тебе грязные слова. Их вина — не твоя. Их грех — не твой клинок.
Она молчала. Плечи её дрожали, но лицо оставалось каменным.
— Ты сказала, что я ничего не знаю, — продолжал он тише. — Это правда. Я не знаю, каково это — быть на твоём месте. Но я знаю другое. Я знаю, что честь воина — это не только смерть. Честь воина — это ещё и жизнь. Жизнь, прожитая достойно, несмотря ни на что. Жизнь, которая сама становится ответом всем клеветникам. Ты хочешь доказать им, что ты — не вещь? Докажи не смертью. Смерть ничего не докажет. Смерть только подтвердит, что им удалось тебя сломать. А жизнь — жизнь, в которой ты поднимешься и продолжишь дышать, — вот что станет твоей местью.
Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы — но теперь это были не только слёзы отчаяния. В них мелькнуло что-то ещё — сомнение, трещина в её решении.
— Я устала, — прошептала она. — Устала от всего. От себя. От тебя. От этой дурацкой жизни.
— Я знаю. — Он отпустил её плечи, но не отошёл. — Я заберу мечи. Не для того, чтобы лишить тебя выбора. А для того, чтобы дать тебе время этот выбор сделать. Но знай: если твой выбор падёт на тьму… — Он выдержал паузу. — Я последую за тобой. Ты должна это знать.
Она уставилась на него, не веря своим ушам.
— Что?!
— На тот свет. Я — твой муж. Если ты наложишь на себя руки, я последую за тобой. Мы будем вместе и за гранью этого мира.
— Я и за гранью этого мира буду тебя ненавидеть! — выпалила она в отчаянии.
— Лучше ненависть, чем небытие, в котором тебя нет, — ответил он ровно. — Лучше я буду тем, кого ты презираешь, но в чьём доме ты живёшь. Лучше я буду тем, на кого ты злишься, но чей ребёнок родится и будет носить моё имя. Лучше эта ненависть — чем вечная пустота без тебя.
Он поднял её мечи с земли. Взвесил их в руках, встретился с ней взглядом.
— Я заберу их на время. Пусть полежат у меня. А ты пока подумай над моими словами. Не о ребёнке. Не обо мне. О себе. О том, кто ты есть на самом деле — не в глазах Мэй, не в глазах двора, не в глазах принца. А перед самой собой. И если после этого ты всё ещё захочешь уйти… — он осёкся, сглотнул. — Я не стану тебя останавливать. Но я пойду за тобой.
Не дав ей ответить, он развернулся и пошёл прочь, оставив её одну посреди заснеженного сада, с гулкой тишиной и эхом его слов, которые висели в морозном воздухе, тяжёлые, как свинец.