Страница 31 из 99
Глава 24. Как выиграть битву за собственное имя
Через пару недель после свадьбы сестра-близнец Луна, первая жена принца Чжу Ди — та самая, что приезжала к ним на усадьбу в горах, — не заставила себя долго ждать. Без приглашения она заявилась к Сиань, подгадав, когда хозяина резиденции не будет дома.
То утро для Сиань выдалось особенно тяжёлым. Всего пару дней назад она начала заставлять себя выходить на тренировки. Узкая площадка между застывших на зиму клумб, подёрнутых инеем, и её скромного флигелька стала тренировочным полем. В этот день мечи в её руках казались свинцовыми, а тело — чужим и непослушным. Она заставляла себя повторять каждый приём снова и снова, пытаясь сосредоточиться на работе мышц, а не на мыслях, но выходило плохо.
Когда на дорожке к её дому появилась Мэй, Сиань лишь мельком на неё взглянула. Облачённая в роскошные шелка, отороченные горностаем, та излучала холодное высокомерие и плохо скрываемое презрение. Некоторое время она стояла поодаль, наблюдая, и на её устах играла едва заметная усмешка.
— Что случилось, Сиань? Растеряла былое искусство? — наконец нарушила она тишину, и голос её прозвучал как удар хлыста по морозному воздуху.
— Что тебе нужно? — спросила Сиань, меняя стойку. Ван Мэй не сочла нужным соблюдать церемонии, и Сиань решила, что она тоже не будет.
— Пришла навестить первую, но, судя по твоему удалённому от дома моего брата флигельку, не главную жену, — сладко пропела та, делая несколько шагов вперёд. Её шёлковые одежды шелестели, словно змеиная кожа.
— Навестила. Уходи, — ответила Сиань без эмоций.
— Я думала, мы сможем подружиться. — Мэй надула свои красные губки.
— Да, неужели? — резко усмехнулась Сиань.
— Разумеется! Две счастливые жены — разве не естественно, что мы найдём общий язык? — Мэй подошла ближе, её глаза блестели ядовитым блеском. — Ты знаешь, у нас с Его Высочеством сейчас словно второй медовый месяц. Он практически не покидает моих покоев. Проводит со мной каждую ночь. Он так жаждет наследника.
Сиань сжала рукояти мечей. Пальцы побелели.
— Мне нет дела до твоего мужа, Мэй. У меня есть свой.
— Я передам твои слова Его Высочеству. «Ей нет до вас никакого дела». И добавлю, что холоднее тона я ещё не слышала.
— Делай что хочешь.
— Быстро же ты остыла. Ваше ложе ещё тёплое, а тебе до мужчины уже и дела нет.
Сиань опустила мечи и уставилась на серый, обледеневший камень у края клумбы. Но Мэй не унималась:
— Нравы в вашем царстве Вэй, конечно, весьма… вольные. Жаль, что мужчины так падки на развратных женщин, подобных тебе. Жаль, что и мой брат не устоял. Хотя, я уверена, дело не в тебе. Он и принц Ди соперничали всю жизнь. Ты наскучила Его Высочеству, а мой брат просто не желает отставать — ему непременно нужно попробовать, каково это, обладать тобой. Зачем он только женился? Ты и так бы не отказала ему. Боже, какой позор для нашей семьи! А до принца сколько у тебя было мужчин? Со всеми офицерами его гарнизона перебывала? Одна мысль об этом заставляет меня чувствовать осквернение, а ты, наверное, даже не успеваешь омыться между одним и другим.
Сиань закрыла глаза.
Вот, значит, как. Вот что говорят о ней за её спиной. Вот кем она стала — не воином, не мастером клинка, не женщиной, пережившей войну и плен. Всего лишь развратной девкой, которая перебывала со всеми подряд. Вещью, которую передали из рук в руки. Принц попользовался и отдал. Лун подобрал из соперничества.
Не правда. Всё это было ложью — от первого до последнего слова.
Но кто об этом знал? Кто мог засвидетельствовать, что она не была добровольной наложницей, а стала женой поневоле? Кто мог подтвердить, что её тело знало лишь одного мужчину — и тот отшвырнул её, как сломанную игрушку?
Никто.
Только она сама. И её честь, которую она носила в себе, как носят клинок, — скрытую под одеждой, невидимую для чужих глаз. Честь, которая не зависела от того, что думают о ней другие. Честь, которая была единственным, что у неё осталось.
Но теперь Мэй отняла и это. Своими словами, своими усмешками, своим презрением она запачкала даже то, что Сиань хранила в самой глубине души. Оказалось, что честь — это не только то, что ты знаешь о себе. Это ещё и то, что знают о тебе другие. А теперь все — все! — будут думать о ней именно так. Как о грязной, развратной, доступной. Как о вещи.
Сиань открыла глаза и посмотрела на меч в своей правой руке.
Код чести воина был прост: если твоё имя запятнано безвозвратно, если твоя репутация растоптана так, что уже не подняться, ты смываешь позор кровью. Не чужой. Своей. Это не было проявлением слабости. Это был акт достоинства. Последний поступок, который возвращал тебе контроль над собственной судьбой.
Она не думала о принце. Она не думала о Луне. Она думала только о том, что ещё вчера была наследницей древнего рода, дочерью своего отца, воином, чьи клинки помнили вкус победы. А сегодня она — грязная история, которую служанки пересказывают на кухне.
Этого она не могла вынести.
Мэй всё ещё говорила что-то, ее слова сыпались, как сухие листья, но Сиань ее уже не слышала. Она медленно подняла меч перед собой. Острое лезвие холодно блеснуло в тусклом зимнем свете.
«Смерть — это поступок, — подумала она ясно и спокойно. — Последний поступок, который мне ещё подвластен».
И, не сводя глаз с острия клинка, она медленно, почти ритуально опустилась на одно колено и аккуратно положила левый меч на утоптанный снег у своих ног. Правый всё ещё был в руке. Тяжёлый. Холодный. Честный.
Мэй замолчала на полуслове. Она смотрела на Сиань, и её лицо медленно менялось — уходило презрение, начал проступать ужас.
— Сиань… — неуверенно начала она, но та её уже не слышала.
Девушка смотрела на клинок, и клинок смотрел на неё. В этот краткий миг они понимали друг друга лучше, чем кто-либо за все эти долгие, мучительные недели.
Клинок обещал то, чего не мог обещать никто другой: тишину, покой, конец и возвращение чести, омытой собственной кровью.