Страница 25 из 99
Глава 20. О том, как отпускают не вещь, а сердце
В день отъезда из усадьбы Ли Сиань дала себе зарок не проронить ни слезы. «Слезы делу не помогут», — вспоминала она слова Ван Луна, цепляясь за них, как за якорь в ледяной воде. Она написала записку принцу, сухую и сжатую, и попросила господина Гэ передать её, когда представится возможность. Всего одна строка:
«Я никогда не смогу тебя простить, но я буду изо всех сил стараться разлюбить тебя как можно скорее»
.
Из вещей она забрала только свои парные мечи и рисунки. Оказалось, Ван Лун с самого начала привёз ей целый сундук тёплых, дорогих нарядов — будто предвидел, что она не захочет носить ничего, купленного для неё принцем. Всё это ждало своего часа в карете. Переодевшись во всё новое, с головы до ног, она велела господину Гэ сжечь все свои прежние вещи. Все, кроме одной — той самой меховой накидки, лучшей во всём государстве. Той, что он отдал ей в их первый вечер, и с которой всё началось.
Сиань положила накидку на своё ложе в своих покоях, а сверху решила оставить и свою печать с тигром. Последняя нить, связывающая её с ним.
Она долго стояла недвижно, вцепившись онемевшими пальцами в холодный нефрит, и не могла заставить себя отпустить. Сердце сжималось от острой, физической боли, но она старалась игнорировать её, как игнорируют шум в ушах, — потому что ничего не могла с ней поделать. Коварная память услужливо подбрасывала образы: бумажный фонарик в ночном небе в день её рождения, тихие прогулки в лесной чаще, его голос, читающий ей вслух, их совместные ужины и споры. Мириады драгоценных, разбивающих сердце мгновений. Но она, стиснув зубы, позволила всплыть другому: насильственный привоз в усадьбу, унизительная ночь, его ледяные глаза, когда он обвинил её во лжи. И его слова в записке, ставшие приговором:
«Наши отношения с Сиань были ошибкой»
.
И тогда — как тогда на крыше, когда у неё раскалывалась голова, или в лесу, когда он вытаскивал нож из её плеча, — он просил её вдохнуть, чтобы перетерпеть боль. И она резко, с надрывом, вдохнула.
И разжала пальцы.
Печать с тигром, тяжёлая и безжизненная, глухо стукнулась о мех накидки. Цепочка, звеня, бессильно сложилась поверх неё в несколько колец, скрыв изваяние от её глаз, словно похоронив его. Сиань сжала челюсти до боли, резко развернулась и, не оглядываясь, не позволяя себе ни малейшей слабости, вышла из комнаты. Её шаги по пустым коридорам звучали как удары погребального гонга.
На пороге Ван Лун, не говоря ни слова, накинул на её плечи белую меховую накидку — точь-в-точь как его, только женскую. И она безропотно её приняла.
Во дворе её ждали слуги во главе с убитым горем господином Гэ. Она обняла каждого, каждому подарила бледную, вымученную улыбку, поблагодарила за терпение и вновь принесла соболезнования о погибших —
по моей вине
. Господин Гэ, с глазами, полными слёз, схватил её за руку.
— Госпожа, останьтесь! Подумайте о ребёнке! Он — кровь Его Высочества!
— Я уверена, господин Ван будет для моего ребёнка прекрасным отцом. — Её голос звучал пугающе спокойно. — Его Высочество отказался от меня. От него — ни слова. Значит, он не передумал. И я тоже не буду больше сомневаться в его решении.
Боясь, что самообладание вот-вот изменит ей, она быстро подошла к карете. Рука Ван Луна помогла ей войти. Дверца захлопнулась, отсекая прошлое.
Сиань откинулась на подушки и закрыла глаза. У неё больше не осталось душевных сил прощаться с озером, лесом и горой — со всем, что было ей так дорого. Она просто позволила карете везти себя прочь.
Дорога, покрытая снежной целиной, оказалась слишком тяжела для колёс. Вскоре Ван Лун пересадил её перед собой на седло, закутал в свободные концы своей накидки, и, пригревшись на его груди, она закрыла глаза, не в силах ни о чём думать.
К вечеру они достигли города и остановились на постоялом дворе. Лун снял для неё отдельные покои, приставил к ней служанок и лишь качал головой, удивляясь, как она обходилась без прислуги все эти месяцы.
Перед сном он вошёл к ней. Она уже лежала, укрывшись одеялом. Он поправил его, задержавшись у её изголовья, и мягко поцеловал в лоб.
— Я знаю, как тебе больно и тяжело, Сянь, — тихо сказал он. — Я знаю это, потому что чувствовал то же самое, когда ты в гарнизоне выбрала его, а не меня. Я понимаю тебя. И я готов выслушать и поддержать, когда ты захочешь говорить. — Он сделал паузу. — И если это сможет дать тебе хоть крупицу утешения… ему тоже будет невыносимо больно, когда он узнает, что вместе с тобой он потерял и своего ребёнка.
Сиань смотрела на него широко открытыми глазами, впитывая его слова. Но на последней фразе её веки дрогнули. Что-то в его тоне — не злорадство, не месть, а простая, горькая констатация факта — проникло глубже, чем ей хотелось бы. Она тяжело выдохнула, отвернулась к стене и сомкнула ресницы, давая понять, что разговор окончен.
Боль, которую он пытался унять, лишь затаилась глубже, найдя новую, ещё более уязвимую точку в её израненной душе.