Страница 26 из 28
— Земля, — продолжила я. — Этот запах сырой земли после дождя. Земля, которая все поглощает, все прячет в себе, а потом рождает заново. Коричневый — это цвет силы, Рейф. Синева океана переменчива, небо блекнет. Но земля… Земля есть всегда.
Я переместила пальцы на его веки. Его ресницы коснулись моей кожи.
— Твои глаза — не грязь, — сказала я. — Твои глаза — это та твердая земля, на которой я могу укрыться во время бури.
Рейф перехватил мое запястье. Крепко. Но не для того, чтобы причинить боль — он словно цеплялся за меня, чтобы не быть раздавленным тяжестью этих слов.
— А как же ты? — спросил он. Его голос был хриплым, идущим из самой глубины груди. — Твои глаза, Лили… ты знаешь, какого они цвета?
Я улыбнулась, но улыбка вышла грустной.
— Мне говорили, что они зеленые, — пожав плечами, ответила я. — Но зеленый — сложный цвет, Рейф. В природе так много оттенков зеленого. Какой из них мой? Свежескошенная трава? Мягкая, гладкая, но быстро увядающая… Или это жгучая крапива? Которая обжигает, стоит к ней прикоснуться… Или листья мяты? Освежающие, но резкие…
Я опустила голову.
— Я не знаю, какой из них мой. Может, они просто… мох. Скользкие и на самом дне.
Рейф отпустил мою руку.
Он обхватил мое лицо обеими руками. Своими огромными, мозолистыми ладонями он взял мое лицо, словно чашу. Его большие пальцы прошлись по моим вискам, затем убрали упавшие на лоб волосы назад, за ухо. Он действовал так нежно, так бережно, что на мгновение я забыла, как дышать.
Он приблизил свое лицо к моему. Его дыхание коснулось моих губ, его взгляд (хоть я и не могла его видеть) был устремлен прямо в мои глаза.
— Нет, — произнес он. Его голос был тяжелым, как туман над озером. — Не трава. И уж точно не мох.
Он замолчал. Словно подбирал правильные слова или не находил их, чтобы описать то, что видел.
— Твои… — произнес он, поглаживая большим пальцем кожу у меня под глазом. — Твои глаза — это самая чаща леса, Лили. Тот дикий, темно-зеленый полумрак, куда боится проникать даже солнце, где деревья переплетаются ветвями. Место, где теряешься, едва ступив туда, но откуда совсем не хочется уходить.
Он сглотнул.
— Тот опасный зеленый, где одновременно растут ядовитая лоза и целебная трава. Нужна смелость, чтобы просто смотреть в них.
Мои глаза наполнились слезами.
Никто и никогда не описывал мои глаза так. Все говорили «красивые», говорили «изумрудные». Но никто не называл их «опасными» и «глубокими». Рейф видел не мою слепоту — он видел мою душу.
— Настолько глубокие? — прошептала я.
Рейф прижался своим лбом к моему.
— Там нет дна, — ответил он. — И я готов в них утонуть.
В тот день на берегу озера я не видела цветов. Но впервые в жизни почувствовала, насколько весомым может быть цвет.
Взгляд Рейфа
Жужжание машинки соревновалось с гулом в моей голове. Неумолимое, монотонное и пронзительное. Рой крошечных электрических пчел, грызущих мое левое предплечье, выбивал под кожей новое свидетельство о праве собственности.
Я сидел в кресле татуировщика, вдыхая этот тяжелый воздух, пропитанный запахом жженой кожи и дезинфицирующих средств. Моя левая рука лежала на подставке перед мастером, вытянутая, как кусок жертвенного мяса. Каждый раз, когда его рука в перчатке прижимала к коже окровавленную салфетку, черная краска смешивалась с красной, сочившейся из пор. Было больно. Острая, жгучая, непрекращающаяся боль держала нервные окончания в тонусе. Но ни один мускул не дрогнул на моем лице. Боль была не предупреждением, а напоминанием: моя кровь еще горяча, я дышу и я все еще опасен.
— Я бью глубоко, — сказал татуировщик, снова макая машинку в колпачок с краской. Его взгляд был сосредоточен на работе, но в голосе сквозило чисто профессиональное сомнение. — Ты хотел, чтобы контур был плотным и рельефным. Заживать будет тяжело, Рейф. Кожа может пойти келоидами, ткань погрубеет.
— Без проблем, — отрезал я. Мой голос прозвучал достаточно твердо, чтобы заглушить жужжание машинки. Я уставился на кончик иглы. — Она должна чувствоваться. Не просто бросаться в глаза, а читаться на ощупь.
Игла снова вонзилась в кожу. На этот раз рисунок был другим. Та старая, проклятая татуировка на моей руке — кроваво-красная, с размытыми краями, словно оплаканная дождем, — Роза все еще оставалась там. Я не стал ее сводить. Новая татуировка набивалась не поверх нее, а прямо в нее. Лилия. Угольно-черная, с четкими линиями, гордая лилия. Ее листья обвивали стебель красной розы под ней, придушивая ее или, наоборот, удерживая в вертикальном положении. Она заковывала размытое прошлое в жесткие рамки настоящего.
Когда татуировщик закончил, он выключил машинку и вытер пот со лба запястьем. Он посмотрел на свою работу со странным, почти тревожным выражением лица.
— Брат, — нерешительно произнес он. — Не пойми меня неправильно, но… старый рисунок снизу — паршивый. Эта красная роза… она выглядит как пятно. Размытая. Квашня какая-то. Насколько бы четкой ни была эта черная лилия, она не перекрывает полностью ту размытость внизу.
— Почему ты не хочешь ее свести? — спросил мастер, устанавливая новый наконечник для иглы. — Два сеанса лазера, и кожа будет чистой. Или мы могли бы сделать нормальный кавер-ап поверх всего этого. Угольно-черную пантеру какую-нибудь… Мы бы стерли это пятно, и рука стала бы чистой.
Я уставился мужчине прямо в глаза. Увидев этот тупой, бездушный оскал в моем взгляде, он отступил на шаг. В этот момент даже рок-музыка в студии заглохла, придавленная воцарившейся тишиной.
— Я не хочу ее перекрывать, — отрезал я. — Это не пятно. — Мой голос прозвучал едва громче шепота, но в нем сквозил приказ. — Это фундамент. Если стереть старое, новое повиснет в воздухе.
Я слегка согнул руку. Когда мышцы напряглись, лилия и роза пришедшие в движение, сместились вместе. Одна была четкой, другая — размытой. Одна — черной, другая — красной. Одна была мертва, другая — дышала ради меня.
— Я не стану ее сводить, — сказал я, снова переводя взгляд на руку. — Потому что забывать — удел слабых. Я буду нести это на себе.
Мужчина сглотнул. Больше он вопросов не задавал — не осмелился. Он снова запустил машинку.
— Ладно, брат. Как скажешь.
Игла вонзилась в лепестки лилии. На этот раз он использовал особую технику. Травмировал кожу, плотно вбивая краску, чтобы ткань пошла рубцом и приподнялась. Я закрыл глаза и в темноте увидел Лили, ее прикосновения, то, как она воспринимает мир. Кончики ее пальцев.