Страница 13 из 28
— Этот аромат — твоя подпись, Лили, — прошептал я у самой её кожи. — Темный, теплый, ощутимый только на самом близком расстоянии.
Когда я отстранился, щеки Лили пылали. Её незрячие глаза подернулись влажной дымкой. Её тело всё еще подрагивало от отголосков этого момента. Я посмотрел на неё и улыбнулся. Теперь она была привязана ко мне на биологическом уровне. Теперь она будет вспоминать обо мне с каждым сделанным вдохом. Я стал её парфюмом. Я стал её атмосферой.
Взгляд Лили
Студийная будка звукозаписи напоминала изолированный склеп, где не существовало ничего, кроме моего собственного дыхания. Точки на дисплее Брайля расплывались под моими пальцами, а разум раз за разом спотыкался о слова, которые я читала.
«…рука мужчины скользнула к нежной, гладкой коже на внутренней стороне её бедра. Его дыхание было теплым, как летний бриз, и сокрушительным, как шторм».
Я осеклась. Я чувствовала, как полыхают мои щеки. Эти романы… Иногда они казались такими нелепыми, а иногда — пугающе настоящими. Слова застряли в горле, и с моих губ сорвался невольный, нервный смешок.
— Стоп! — раздался в наушнике голос режиссера записи. — Лили, ты что, опять покраснела? Просто читай этот чертов текст, давай соберемся.
— Хорошо, — отозвалась я, отстраняясь от микрофона. Я развела плечи и покрутила головой. Из-за абсолютной звукоизоляции будки хруст моих шейных позвонков эхом взорвался прямо в черепной коробке. Я была натянута как струна. Одной только фантазии о прикосновении из строчек, которые я начитывала, хватило, чтобы по коже пробежали мурашки.
— Мне нужно подышать, — бросила я и оставила наушники на столе.
Когда я толкнула тяжелую дверь звукозаписывающей студии и вышла в коридор, на меня тут же обрушился весь шум этого мира. Цоканье каблуков, шипение кофемашины, ритмичное кряхтение ксерокса — я могла различить каждую деталь. Не раскладывая трость, выверенными до миллиметра шагами я направилась к террасе. Но мысли всё еще крутились вокруг тех строчек. Вокруг этих воображаемых мужских прикосновений.
Стоило мне завернуть за угол, где, как я думала, было абсолютно пустое пространство, я налетела на что-то твердое. Это не была стена. Стены не дышат. И от стен не пахнет этой застоявшейся мятой вперемешку со шлейфом дешевой синтетики, который буквально въедался в тебя.
Я не закричала. Просто замерла. Тело передо мной не шелохнулось. Не отступило назад. Не извинилось. Оно просто стояло — безмолвное препятствие на моем пути.
Я узнала этот запах. Тошнотворно-сладкая мятная жвачка и этот кисловатый запах возбуждения, пропитавший его кожу.
— Мэтт, — выговорила я. Мой голос прозвучал глухо и плоско.
Тень передо мной пришла в движение. Я почувствовала, как его дыхание мазнуло по моему лицу еще ближе.
Я отчетливо услышала, как он улыбнулся — этот влажный звук, когда уголки его губ растянулись в ухмылке.
— Рад, что ты узнаешь меня, Лили, — произнес он. Его голос походил на капкан, выстланный бархатом. — Я стоял тут совершенно бесшумно, ждал, пока ты угадаешь.
Желудок сжался в тугой узел. Терпеть не могла, как этот человек превращал мою слепоту в какую-то кокетливую игру в прятки.
— Это не игра, Мэтт, — отчеканила я, пытаясь обойти его. — Если ты не издаешь ни звука, это не значит, что меня здесь нет. Не превращай свое присутствие в шараду.
— Я просто хотел сделать тебе сюрприз, — донеслось со спины. — Ты сегодня какая-то натянутая. Может, дело в той книге, которую ты озвучиваешь…
Я не стала дослушивать его. Плечом толкнула дверь террасы и буквально вылетела наружу. Когда ветер ударил мне в лицо, я сделала глубокий вдох. Городской смог и запах близкого дождя казались в тысячу раз чище, чем эта липкая мята Мэтта.
Пальцы намертво обхватили рукоятку сложенной трости. Я сжала её с такой силой, что заныли суставы. Мне хотелось в клочья разорвать эту маску «хрупкой фарфоровой куклы», которую мне навязывали. Я до смерти устала от того, что окружающие видят во мне безмолвный неодушевленный объект, скульптуру, которая только и ждет, чтобы к ней прикоснулись.
Я резким движением разложила трость. Этот щелчок эхом разнесся по террасе. Я взмахнула наконечником в пустоте, словно подсекала ноги невидимому врагу.
— Придет день, — бросила я в пустоту, до боли стиснув зубы. — Придет день, и я вмажу ему так, что мало не покажется… Вот тогда он узнает настоящую цену этого молчания.
Наконечник трости с размаху врезался в металлическое ограждение. Вибрация ощутимо ударила по руке, отозвавшись резкой болью. Но эта боль была правильной. По крайней мере, она была настоящей. По крайней мере, она принадлежала мне.
Взгляд Рейфа
В моей спальне царил полумрак, но Линда словно светилась изнутри. Она сидела у меня на коленях. Обхватив меня ногами, она полностью перенесла на меня свой вес, будто пыталась облегчить ношу, которую я тащил на своих плечах. В её руке был зажат смятый лист бумаги — черновик новой программы питания для «Рейджа».
— Никакого глютена, — проговорила Линда, изучая текст. Она провела ногтем по строчке. — Никакой лактозы. И… серьезно, Рейф? Арахис? Где логика в том, что у такого медведя, как ты, аллергия на арахис?
Я не ответил. Мои ладони покоились на её бедрах. Большие пальцы прощупывали тазовые косточки сквозь эластичную ткань легинсов. Теплая. Живая. И слишком настоящая.
Линда не стала бросать бумагу на тумбочку. Она продолжала держать её в руке, но подалась бедрами чуть вперед. Намеренное, медленное, требовательное движение. Шуршание трущейся друг о друга ткани стало самым громким звуком в комнате.
— Что ты делаешь? — спросил я. Голос прозвучал хрипло. Я не протестовал — просто заставлял её назвать вещи своими именами.
Линда слегка наклонила голову. Рыжие волосы рассыпались по её плечу. В глазах загорелся тот самый знакомый, вызывающий огонек.
— Использую тебя, — честно призналась она. Её голос не дрогнул. — Мне нужно спустить пар, Рейф. А ты… ты отличная боксерская груша.
Уголок моего рта дернулся вверх.
— Груша?
— Да, — подтвердила она, совершая бедрами круговое, размеренное движение. — Ты единственный, кого я могу ударить, на кого могу наорать — и при этом не быть раздавленной в ответ. Что-то вроде… антистресса.
Мои ладони скользнули вверх с её бедер, миновали поясницу и накрыли её грудь. Эта мягкость, заполнившая ладони, эта полнота между пальцами…
— Быть использованным, — пробормотал я, прижимаясь головой к её груди, — иногда это самое честное соглашение.