Страница 17 из 34
«Он назвал имя мамы».
Неконтролируемый страх, остро пронзил солнечное спокойствие этого утра.
Я резко открыла глаза. От этого в горле запершило.
«Кто-то был здесь? Рядом? Почему он назвал имя мамы?»
Мысль, не сформированная до конца, ужалила сильнее любой физической боли. Я попыталась схватить её, собрать разрозненные осколки ночи воедино, но в этот момент дверь бесшумно отъехала в сторону.
— Папа? — я посмотрела на строгое, такое знакомое лицо, в мелких морщинках, как на карте его переживаний. — Папа, — повторила я, и губы сами растянулись в улыбке.
— Эйри! — его строгое лицо тоже смягчилось, тонкие губы чуть дрогнули. — Как ты? — в его голосе прозвучала несвойственная ему настороженная ласковость.
— Пап, я в порядке, — потрогала место за ухом, где должен был быть ТЭК. — Всё хорошо. Я цела.
— Я очень рад, — он осмотрел палату быстрым, привычно оценивающим взглядом. — Врач уже приходил?
— Да, вроде… ночью был, — я нахмурилась, пытаясь пробиться сквозь туман в памяти. — Долго я здесь?
— Три дня. Тебе провели несколько лазерных коррекций, но последствий, говорят, не будет, — он сделал шаг ближе.
— Три дня?! — я не смогла скрыть шок. Голос сорвался. — Как ты позволил, чтобы я так долго была без сознания? У меня же были дела! Планы!
— Какая ты деловая, — в его голосе мелькнула тень былой, сухой иронии. — Тебя нельзя было выводить из сна, организм должен был восстановиться. — Он нажал на панель в стене, и из неё бесшумно выдвинулась небольшая сидушка. Отец сел, оказавшись на уровне моего лица. — Так удобнее.
Он был одним из тех, кого высокий рост не украшал, а лишь подчёркивал угловатость. Его худые руки с выступающими суставами лежали на коленях неподвижно, будто вырезанные из старого дерева. Но глаза… Живые, ярко-голубые, точь-в-точь мои. Сейчас они были полны не тревоги, а того самого, хорошо знакомого, накопленного упрёка. Этот взгляд заставил меня внутренне сжаться.
— Ну вот, — промелькнуло у меня с горькой иронией. — Сейчас начнётся.
— Дорогая, — начал он, поправляя свои тёмно-седые волосы рукой, и его голос снова стал ровным, сдержанным, почти холодным. — Эти три дня были… тяжёлыми. Я вижу, ты отдохнула, и я не собираюсь тебя упрекать, не переживай.
Он сделал небольшую, но ощутимую паузу, собираясь с мыслями.
— Я хотел поговорить о том, что ты помнишь. И… — он слегка сжал губы, — о том, что ты будешь рассказывать о произошедшем.
Я удивилась.
— Пап, я всё помню. Докс подорвал…
— Не произноси имя этого бунтовщика, — резко пристав с места, но без повышения голоса остановил он меня. Глубокая морщина на лбу сжалась. — Сейчас к тебе придут из Службы Безопасности. Им ты расскажешь всё как было. Но журналистам, которые будут сегодня при твоей выписке, ты не скажешь ничего. Понятно?
Я приподнялась на локте.
— Допрос? Журналисты? — я пыталась сопоставить эти понятия в своей ещё затуманенной голове. Но те и другие… они же всё должны были видеть? Разве не так? Политика нашей Колонии — полная открытость. Пап, я не могу врать. Ты же сам хотел, чтобы я пошла в политику! Я не могу обманывать людей. Это… против наших законов. — Я тараторила, стараясь собрать бегущие слова в своей голове.
— Успокойся, пожалуйста. Именно такой реакции я и не хотел, — он пододвинулся чуть ближе, и его голос стал тише, убедительнее. — Пойми, ты уже взрослая. В нашей политике есть открытость, но…
— Но что, «но»? — перебила я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Это наша Колония, наш главный шаг, мы не можем молчать о теракте против системы! Мы не можем молчать об этом!
— Я, кажется, слишком много тебе разрешал мыслить самостоятельно, — он взял меня за руку. Его пальцы были холодными. — Для всех… для всех в столовой, из-за износа несущих конструкций произошло обрушение. Старое здание. Никто ничего не взрывал. Понимаешь? Может начаться паника. Наша система безопасности во всём разберётся. Но люди не готовы снова слушать о терактах. Тем более о смертях. У нас есть опыт 2123 года. Ты тогда только родилась и не помнишь, но страх… страх и непонимание людей могут повлечь за собой настоящую беду. Понимаешь?
Я смотрела, как он тщательно подбирает слова. Как его обычно неподвижное лицо выдает легкий тик у глаза. Как бегает его взгляд, будто он проверяет, нет ли где скрытых микрофонов.
— Пап, а как же открытость информации? Твой же принцип…
— Хватит, — его голос снова стал жестким, как сталь. — Ты не ребёнок. Ты должна понимать, что… все иногда немного врут. Ради высшей цели. Ради стабильности. Ради людей, это необходимо, в политике не всё всегда гладко. Этим мы и отличаемся от большинства людей вокруг. Наше правило — правильно доносить информацию.
— Немного? — я не отступала, чувствуя, как во мне поднимается что-то чужое для меня и упрямое. — А ты не думаешь, что родственники погибших захотят знать правду? Увидеть, как погибли их близкие?
— Нет, не думаю, — он отрезал, и в его тоне не осталось ни капли сомнения. — Записей с камер не будет. Скажем, что система наблюдения в том секторе была неисправна. Вот и всё.
Он встал с сиденья, и его высокая, угловатая фигура вдруг показалась мне не могущественной, а… напряженной. Словно он держал на плечах невидимую, неподъёмную тяжесть. И в этот момент я увидела в нём то, чего никогда раньше не замечала.
— Ты… боишься? — слова сорвались с моих губ сами, тихо и отчётливо. — Пап. Чего ты боишься?
Двери снова растворились, впустив врача и двух человек в униформе.
Матовая чёрная форма облегала их фигуры, подчёркивая не сильно широкие плечи и скрытую силу. Чёрный — цвет безопасности, оттенок, который в обычной жизни давно уже никто не носит, предпочитая нейтральные или яркие тона. Тонкие очки без дужек и обтягивающие перчатки завершали образ безличной функциональности.
Первый из вошедших был как его напарник в миниатюре, такой же собранный, но его лицо не цепляло взгляд.
Но второй… Его образ в моей памяти сохранится.
Он был выше, и в его позе читалась не служебная скованность, а сдержанная, хищная грация. Его кожа, особенно на висках и вокруг глаз, была в узоре — сеткой едва заметных, тонких шрамов, не грубых, а словно от множества микроразрезов.
И его взгляд… Он был настолько холодным и сосредоточенным, что казалось, он просвечивает меня насквозь, а не просто сканирует помещение. Он не моргнул, когда наши взгляды встретились. Просто на долю секунды его зрачки чуть сузились, будто что-то фиксируя.