Страница 18 из 34
Почему-то мне стало неспокойно. Не от присутствия стражей порядка, а от присутствия этого конкретного человека. В его молчаливой сосредоточенности было больше вопроса, и больше потенциальной угрозы, чем в любых словах.
Врач подошел вплотную. Папа молча отступил на шаг, его отстраненность была понятнее любых слов.
— Как самочувствие? — Врач, не дожидаясь ответа, провёл рукой в биокорсете. В воздухе замерцали голограммы с цифрами. — Стабильное. Идёте на поправку.
— Да, нормально, — начала я, но он уже говорил дальше:
— Это и видно. Организм восстанавливается.
— Но почему я спала трое суток? — не выдержала я.
— Искусственная кома. Стандартный протокол при таких повреждениях, — он не отрывал глаз от графиков. — Сознание мешало бы регенерации. Перелом двух рёбер требовал полного покоя.
— Перелом? — я непроизвольно коснулась боков, но чувствовала лишь легкое онемение. — Это опасно?
Врач на миг перевёл на меня взгляд. Его губы натянулись в быстром, дежурном подобии улыбки.
— Абсолютно нет. Костная ткань усилена нановолокном. Теперь этот участок прочнее первоначального.
— Обнадеживающий медицинский юмор, — попыталась я поймать его глаза.
— Констатация факта, — безразлично ответил он и повернулся к двум молчаливым фигурам в форме. — С медицинской точки зрения препятствий нет. Пациентка готова.
Он отошёл к стене.
Высокий офицер шагнул вперёд. Его лицо не выражало ровно ничего.
— Посторонних прошу выйти, — произнёс он механическим, лишённым тембра голосом. — Для проведения беседы с пострадавшей.
Он стоял слишком прямо, его движения были лишены природной плавности. Не человек, а функциональный инструмент в униформе.
Врач, бросив последний оценивающий взгляд на показатели приборов, едва заметно кивнул и бесшумно скрылся за дверью. Внезапно стало ясно, что в палате с самого начала был ещё один человек. Отец не двигался, стоя в некотором отдалении у стены, сливаясь с белизной стен, будто призрачный хранитель. Его присутствие было настолько спокойным и незыблемым, что все до этого момента подсознательно игнорировали его, как игнорируют колонну или часть пейзажа.
Допросчик пониже, уже повернувшись ко мне, открыл рот, чтобы начать. И застыл. Словно наткнулся на невидимую, но непробиваемую стену.
Папа неспешно развернулся к ним всем телом. Медленный, плавный поворот, полный непререкаемого авторитета.
— Я, пожалуй, останусь, — произнес он. Его голос был ровным, тихим, но в нём не было и тени просьбы. Он даже не удостоил чёрные формы прямым взглядом, его глаза были где-то в пространстве над их головами.
Более рослый напарник молчал, а маленький допросчик сглотнул воздух.
— Хм… — он поперхнулся, будто крошка невидимого печенья застряла в горле. — К-конечно… Вы можете присутствовать.
— Мне ваше разрешение не требуется, — отец наконец-то опустил взгляд, но не на них, а на меня. Он показал в мою сторону рукой, жест был небрежным и в то же время безапелляционным, словно он указывал на свою собственность. — Это моя дочь.
И тогда лицо маленького допросчика преобразилось. Казалось, после этих простых слов из него выкачали всю кровь разом. Кожа на скулах и вокруг губ стала восковой, серо-пепельной. Он инстинктивно, выпрямил спину и резким, отрывистым движением поправил безупречный воротник своей матово-чёрной формы, хотя тот и так сидел идеально.
Мой отец выделялся. И дело было не только в его высоком росте, заставлявшем его слегка сутулиться. Дело было в том, что он был Верховным.
Семь Верховных ходили так всегда: в свободных, струящихся белых брюках из плотного, немнущегося полотна, которое не производили больше ни для кого. Сверху: такой же длинный, прямой пиджак свободного кроя, напоминающий древний халат или сюртук учёного-алхимика. Он не облегал, а драпировал фигуру, скрывая её линии и создавая ауру неприкосновенной, отстраненной власти. На груди, на массивной цепи из матового, почти тусклого золота, висел медальон — тяжёлый диск размером с ладонь. На нём была выгравирована лишь одна лаконичная цифра: VII.
Я с детства привыкла к этому виду. Для меня это был просто папа — строгий, далёкий, пахнущий статикой и ворчливый. Его одежда не вызывала у меня трепета, лишь лёгкое раздражение от её непрактичности. Но сейчас, наблюдая леденящий ужас на лицах людей в униформе, я увидела его их глазами.
Белое с золотом. Сочетание Верховных. Цвет небесной чистоты, которой нет места в мире, и солнечной, недоступной власти. Его одежда не была просто белой: тончайшая, почти невидимая при обычном свете вышивка золотой канителью покрывала полы пиджака, манжеты и лацканы. Узоры были замысловатыми, отчужденными: стилизованные цепи ДНК, спирали квантовых состояний, ломаные графики нейроимпульсов. Это был не декор. Это был тихий, грозный язык, говоривший о доступе к знаниям и решениям, немыслимым для тех, кто стоит в форме сейчас перед нами. Каждая золотая нить была границей, которую они не смели переступить.
Он снова перевёл взгляд на допросчиков. Тишина в палате стала плотной, давящей. Давление его статуса заполнило собой всё пространство, вытеснив даже страх. Теперь их чёрные формы выглядели не угрозой, а просто служебным инструментом, замершим перед самим воплощением Системы. Их протоколы и вопросы мгновенно обесценились, превратившись в ненужный шум.
Он подошел к изголовью моей кровати:
— Мы ждём. Делайте свою работу.
Допросчик который был повыше, кивнул, перевёл взгляд на меня. И даже в его лице я уловила дрогнувший скул:
— Мы, офицеры Службы безопасности Пятого сектора, — голос первого был лишён живой нотки, как голос синтезатора. — Номера 16732 и 17777. Наша задача — подтвердить уже собранные данные о происшествии. Вы обязаны дать показания в соответствии с Уставом Колонии и декретами Семи Верховных. — На последних словах его речь на миг замедлилась, почти незаметно. — Беседа будет записана. — Он моргнул, и оправа его очков вспыхнула тусклым зелёным светом.
Присутствие отца действовало на меня как щит. Я чувствовала себя в полной безопасности, даже если бы решила молчать. Я поправила одеяло, плотнее подтянув его к подмышкам, и слегка приподнялась на локтях.
— Конечно. Мне нечего скрывать, и я осведомлена о статье за отказ от дачи показаний, — я посмотрела на них внимательнее, отмечая одинаковую выправку. — Готова быть полезной нашей Колонии.
— Приступим. Опишите в хронологическом порядке всё, что происходило в тот день в университетской столовой.