Страница 93 из 125
Внутри пахло кашей, сырой одеждой, дымом и лекарствами. Коридор был длинный, серый, и по стенам действительно висели чашки.
Сотни.
Я остановилась.
Каждая чашка — на маленьком деревянном крючке. Под некоторыми были имена. Под многими — номера. Некоторые чашки целые. Некоторые склеенные. Некоторые совсем крошечные, детские. Некоторые большие — видимо, тех, кто вырос.
У меня перехватило дыхание.
Илария рядом побледнела.
Она искала.
Я поняла сразу.
И не стала мешать.
Её взгляд метался по стене, цепляясь за имена. Потом она застыла у одной полки.
Там висела маленькая чёрная чашка с выцарапанной буквой:
Эли.
Илария подняла руку, но не коснулась.
— Элиан, — прошептала она.
Страж обернулся.
— Не трогать чашки.
Илария отдёрнула руку.
— Он жив?
Страж молчал.
Смотрящий подошёл сзади тихо, как тень.
— Многие здесь меняли имена, леди Илария. Не все хотят, чтобы живые называли их прежними.
Она сжала губы.
— Я спрашиваю не имя. Он жив?
— А вы спрашиваете как кто? Как представитель рода, который отдал его? Или как сестра, которой сообщили о нём только вчера?
Илария побелела.
Дарен сделал шаг к ней, но она подняла руку.
— Как человек, который хочет знать, можно ли ещё не опоздать.
Смотрящий молчал.
На этот раз улыбка исчезла.
— Возможно, — сказал он.
И пошёл дальше.
Илария закрыла глаза.
Я коснулась её локтя.
Она не отстранилась.
Трапезная оказалась большим низким залом с длинными столами. У одной стены — печь. У другой — сложенные тюфяки. Окна маленькие, высокие, зарешеченные не снаружи.
Изнутри.
Чтобы не выйти?
Или чтобы не вошли?
В Чёрном приюте всё было двойным.
Страж указал на тюфяки.
— Здесь.
— Спасибо, — сказала я.
Он насторожился, будто благодарность была ловушкой.
— Не надо.
— Хорошо. Не буду.
Он замер.
— Что?
— Ты сказал — не надо. Я услышала.
Пепельный глаз сузился.
Кажется, он не знал, что делать со взрослым, который не спорит из-за мелочи.
Оран оглядел тюфяки.
— Ну что, бывало хуже.
Смотрящий мягко спросил:
— Правда?
— Конечно. Однажды я ночевал на заседании управляющих Морвейна. Там и пол жёстче, и разговоры хуже.
Несколько детей у двери прыснули.
Страж обернулся, и смех мгновенно погас.
Я заметила.
Здесь смеялись украдкой.
Значит, смех не умер.
Его просто прятали.
В трапезную принесли ужин.
Не служанки.
Дети.
Девочка лет десяти поставила перед нами миску каши и сразу отступила. Мальчик с перевязанным глазом принёс кувшин воды. Мила всё ещё держала зелёную чашку, но теперь в другой руке несла маленькую деревянную ложку.
— Это вам, — сказала она мне.
— Спасибо.
Она вздрогнула.
Потом шепнула:
— Вы обещали не благодарить Стража. Мне можно.
Я кивнула.
— Спасибо, Мила.
Её глаза расширились.
— Ты запомнила имя?
— Да.
— Зачем?
Вопрос был настолько искренним, что у меня сердце сжалось.
— Потому что оно твоё.
Она несколько секунд смотрела на меня.
Потом убежала.
Страж проводил её взглядом, потом повернулся ко мне.
— Не приручай.
— Я не приручаю.
— Все живые так говорят, когда хотят, чтобы ребёнок подошёл ближе.
— Тогда что мне делать? Называть её номером?
Он сжал копьё.
— Нет.
— Значит, буду называть именем.
Страж не ответил.
Ужин ели молча.
Каша была жидкая, но горячая. Оран попробовал, поморщился, но ничего не сказал. Это было почти героизмом.
Ардан сел напротив меня. Не рядом. Чтобы видеть вход. Чтобы быть между детьми и угрозой, если она придёт. Старые привычки защиты, но теперь не подавляющие.
Кайран в трапезную не вошёл.
Я всё ждала.
Он не появился.
Зато после ужина пришёл Смотрящий.
— В приюте есть ночные правила, — сказал он.
Дети у дверей стали тише.
— После третьего удара колокола никто не покидает своего места. Разговоры запрещены. Окна не открывать. Коридор чашек не трогать. На зов из подвала не отвечать.
Я подняла голову.
— На какой зов?
Смотрящий улыбнулся.
— Старые трубы. Ветер. Дети иногда путают.
Страж смотрел в пол.
Мила прижала чашку к груди.
Нет.
Не ветер.
— А если ребёнку станет плохо? — спросила я.
— У нас есть дежурные.
— Взрослые?
— Старшие пепельные.
— Дети лечат детей?
— Дети верят детям.
Это прозвучало почти неопровержимо.
Почти.
Ардан тихо спросил:
— Где взрослые?
— Здесь.
— Кроме вас.
— Я не один.
— Я вижу только детей.
Смотрящий посмотрел на него с мягкой укоризной.
— Вы всё ещё считаете возраст доказательством безопасности, лорд Вейр? Любопытно после всего, что сделали ваши взрослые.
Ардан замолчал.
Удар попал.
Я поставила ложку.
— Вы хорошо говорите.
Смотрящий повернулся ко мне.
— Благодарю.
— Это не похвала.
Он наклонил голову.
— Знаю.
— Вы берёте настоящую боль и строите из неё клетку. Очень удобную. Потому что если кто-то скажет “я хочу открыть дверь”, вы отвечаете: “А помните, кто вас туда посадил?”
В трапезной стало тихо.
Дети слушали.
Даже те, кто делал вид, что не слушает.
Смотрящий улыбался.
— А разве это неправда?
— Правда. Но дверь всё равно остаётся дверью. Даже если снаружи виноватые.
Страж резко поднял глаза.
Смотрящий сделал шаг ко мне.
Ардан напрягся.
— Леди Морвейн, вы провели здесь меньше часа и уже решили, что понимаете наш дом?
— Нет. Я решила остаться до утра, чтобы начать понимать.
— Утро ничего не изменит.
— Проверим.
Он долго смотрел на меня.
Потом произнёс:
— Если вы останетесь, ночью услышите много голосов. Некоторые будут звать. Некоторые — плакать. Некоторые — обещать. Не отвечайте.
— Почему?
— Потому что в Чёрном приюте не все, кто зовёт, хотят быть найденными.
Он ушёл.
За ним разошлись дети.
Мила задержалась у двери, потом вдруг быстро подбежала ко мне и поставила зелёную чашку на стол.
— Возьми.
— Она у тебя.