Страница 113 из 125
Глава 30. Реестры отказа
Мила закричала так, будто чашка обожгла ей не ладони, а сердце.
Красная глина вспыхнула серым огнём. Не настоящим — без дыма, без пламени, но имя на чашке начало темнеть, расползаться, как чернила в воде.
Мила. Не беда.
Буквы дрожали.
Исчезали.
— Нет! — Она прижала чашку к груди, потом тут же отдёрнула, потому что боль стала сильнее. — Нет, не забирай!
Номи вскрикнула рядом. Её новая красная чашка тоже вспыхнула, хотя имя на ней было выцарапано только утром.
НОМИ.
Короткое, упрямое, ещё свежее.
Теперь оно горело.
Дети у костра бросились кто куда. Гар стиснул свою чашку зубами и ругался так, что Оран, наверное, в другой ситуации гордился бы его выразительностью. Лея упала на колени, пытаясь закрыть свою чашку полами куртки. Тим прижал чашку к снегу, но серый свет не гас.
Страж сжал браслет Лиана так крепко, что кожа на пальцах побелела.
— Он не вернулся, — прошептал он.
— Ещё нет, — сказала я.
Мой голос прозвучал спокойнее, чем я чувствовала.
Внутри всё рвалось.
Метку на запястье пронзила боль. Не моя. Детская. Множество тонких нитей — Мила, Номи, Гар, Тим, Лея, Руна, Страж, даже те дети, что остались у ворот приюта, — все вдруг дрогнули, как паутина под ножом.
Смотрящий исчез, Варн открыл реестры, и теперь отказ, записанный взрослыми, тянулся к каждому имени.
Не просто стирая буквы.
Заставляя детей снова поверить: “Меня не выбрали. Значит, я ничей”.
— Марина! — крикнул Оран. — Что делать?!
Хороший вопрос.
Лучший вопрос.
Ужасный вопрос.
Ардан был далеко. Роэн далеко. Реестры — в руках Варна. А здесь были дети, которые только что дошли до дальнего берега и теперь снова чувствовали, как мир пытается отобрать у них имена.
Я схватила зелёную чашку Лиана.
Она тоже нагрелась.
Но не серым.
Золотым.
— Все ко мне! — крикнула я.
Дети замерли.
Не сразу.
Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то пытался бросить чашку в снег. Руна, у которой треснутая металлическая чашка светилась почти чёрным, подняла голову.
— Ты не удержишь всех!
— Значит, поможете!
— Как?!
— Как умеете! Кричать, злиться, держать, спорить! Только не молчать!
Страж резко повернулся.
— Не молчать…
— Да! Он стирает через отказ. Значит, отвечаем.
Мила рыдала.
— Что отвечать?
Я опустилась перед ней на колени.
— Что ты не беда.
— Я не могу!
— Тогда я скажу первой.
Я взяла её красную чашку обеими руками. Серый огонь ударил в пальцы, боль прошла по костям, но браслет Эвелины на моей руке вспыхнул золотом.
— Мила не беда, — сказала я громко. — Мила — ребёнок. Мила вышла до моста. Мила сама выбрала две чашки. И никто не имеет права забирать её имя.
Чашка дрогнула.
Серый огонь не исчез.
Но замедлился.
Мила смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Теперь ты, — сказала я.
Она трясла головой.
— Я не…
Руна вдруг опустилась рядом с ней.
— Говори, мелкая.
— Я не могу!
— Можешь. Ты же вчера спорила из-за красной чашки так, будто родилась королевой посуды.
Мила всхлипнула.
— Я не беда.
— Громче, — сказала Руна.
— Я не беда!
Гар, сжимая чашку, заорал:
— И я не пепел!
— Кто ты? — крикнула я.
— Гар! Злой, но не пепел!
Оран подхватил:
— И голодный, между прочим!
— Не сейчас! — крикнул Гар.
— Всегда сейчас! — ответил Оран.
И дети начали говорить.
Сначала хаотично.
— Я Лея!
— Тим! Я Тим!
— Номи! Пока коротко!
— Мила не беда!
— Гар не пепел!
— Я… я потом! — закричал Соль с той стороны моста, стоя у ворот приюта. — Я пока Потом!
И это сработало.
Серый огонь на чашках начал дрожать, словно встречал не стену, а живое сопротивление.
Но боль не уходила.
Потому что реестры были далеко.
И Варн всё ещё держал ларец.
У первого храма Ардан увидел, как Варн открыл чёрный ларец.
Внутри лежали книги.
Не одна.
Семь.
Толстые, в серых переплётах, с детскими именами на корешках. Реестры отказа. Записи тех, кого роды передали, вычеркнули, забыли, назвали пеплом.
Когда крышка открылась, воздух в ущелье стал тяжёлым.
Пятеро детей с повязками у ворот храма застонали.
Один мальчик упал на колени.
Ардан сделал шаг, но Роэн схватил его за рукав.
— Не вслепую.
— Там дети.
— И лучники.
Воины Варна действительно стояли по бокам входа. Не много — человек десять. Но дети были перед ними, как живая стена.
Кайран смотрел на храм, и лицо у него было таким, будто он снова оказался пяти лет у закрытой двери.
— Варн! — крикнул Ардан. — Закрой реестры!
Старейшина поднял одну книгу.
— Поздно. Закон пепла должен быть восстановлен до того, как ваша мягкость заразит все роды.
Илария шагнула вперёд.
— Это не закон! Это преступление!
Варн посмотрел на неё с отвращением.
— Вейна была бы разочарована.
Илария побледнела.
Третий, стоявший рядом, резко сказал:
— А я нет.
Она вздрогнула.
Он не посмотрел на неё, но стоял рядом.
— Я, наверное, тот самый брат, которого твоя мать отдала. И я говорю: пусть разочаруется.
Илария закрыла глаза на мгновение.
Потом подняла голову.
— Да.
Роэн тихо сказал:
— Трогательно. Теперь к делу.
Варн положил ладонь на первую книгу.
Серый свет поднялся к храмовым воротам.
— Имена, от которых отказались живые, возвращаются в пепел.
Дети у ворот закричали.
И где-то далеко, через метку, Ардан почувствовал Марину.
Не голос.
Боль.
Она держала детей на мосту.
Он не видел, но знал.
И впервые за всё время не бросился назад.
Потому что его место сейчас было здесь.
— Кайран, — сказал он. — Как остановить?
Кайран побледнел.
— Книги нужно закрыть кровью тех, кто был записан.
— Детей?
— Нет.
Он сжал руку.
— Пепла, который отказался быть пеплом.
Ардан понял.
— Твоей.
— И его, — Кайран кивнул на Третьего. — И любого, кто был в реестре.
Илария резко повернулась к Третьему.
— Нет.
Он усмехнулся.
— О, теперь ты запрещаешь?
— Я… — Она осеклась, сжала губы. — Не запрещаю. Боюсь.
Третий посмотрел на неё впервые без злости.
— Я тоже.