Страница 108 из 125
— Нельзя после колокола…
Третий.
Серый свет пробежал по стенам приюта. Чашки внутри, невидимые отсюда, зазвенели так громко, что звук вылетел во двор.
Смотрящий говорил из самого здания:
— Дети, покинувшие приют без завершения последней комнаты, считаются незащищёнными. Приют снимает ответственность за их боль.
Номи закричала и закрыла уши.
Гар развернулся к воротам.
— Нет…
Ардан сделал шаг, но я схватила его за рукав.
— Подождите.
— Они сейчас побегут назад.
— Если мы остановим силой — точно.
Страж дрожал.
Его пепельный глаз начал сереть сильнее.
Руна выругалась и подняла свою треснувшую металлическую чашку.
— Не слушать!
Но голос Смотрящего стал мягче:
— Мила. Твоя мать подписала отказ, потому что ты плакала без остановки три ночи. Она сказала: “Я не могу любить ребёнка, который приносит в дом беду”.
Мила вскрикнула.
Красная чашка в её руках потемнела.
— Нет…
Я шагнула к ней.
— Мила, смотри на меня.
— Она сказала?
— Возможно.
— Значит, правда!
— Это правда о её слабости, не о тебе.
Девочка не слышала.
Смотрящий продолжал:
— Номи. Тебя оставили у ворот без имени. Даже мать не пожелала написать его.
Номи опустилась на снег.
— Я без имени…
Оран шагнул к ней и остановился, вспомнив правило.
— Малая, — сказал он глухо, — имя можно вырастить. Как картошку. Не сразу, зато своё.
Она подняла на него мокрые глаза.
— Картошку?
— Надёжная вещь. Имена тоже бывают надёжные, если свои.
Это было настолько нелепо, что Номи перестала плакать на один вдох.
Но Смотрящий бил дальше.
— Страж. Твой отец сказал: “Лучше пусть служит дверью, чем вернётся в дом с таким глазом”.
Страж пошатнулся.
Копья у него не было.
Нечем было закрыться.
Кайран вдруг подошёл к нему сзади.
— Не падай.
— Уйди.
— Нет.
— Он прав.
— Да.
Страж замер.
Кайран сказал жёстко:
— Возможно, прав. Возможно, твой отец был трусом и мерзавцем. Добро пожаловать в мир. Но ты не его фраза.
Страж дышал быстро.
— Я дверь.
— Был.
— А теперь?
Кайран посмотрел на мост.
— Теперь раздражающий мальчишка, который стоит у ворот и мешает мне окончательно испортить жизнь.
Страж всхлипнул.
— Это хорошо?
— Терпимо.
Смотрящий замолчал на миг.
Потом голос стал холоднее.
— Кайран Вейр. Твой брат не пришёл. Твоя мать не спасла. Твой род записал тебя мёртвым. Ты вернулся сюда, потому что знаешь: пепел не становится живым от чужих слов.
Кайран поднял голову к чёрным стенам.
— Знаю.
Ардан шагнул к нему.
— Кайран…
Тот резко поднял руку, не давая говорить.
— Нет, брат. Это моё.
Ардан остановился.
Кайран смотрел на приют.
— Да, я знаю. Слова не делают живым. Чашка не делает. Имя не делает. Даже если старший брат пришёл на двадцать лет позже и смотрит так, будто готов вырезать своё сердце, чтобы заплатить за опоздание.
Ардан побледнел.
Кайран продолжил:
— Но пеплом меня тоже сделали словами. Бумагой. Чашкой на стене. Приказом. Значит, пусть теперь слова хотя бы попробуют работать в другую сторону.
Он повернулся к детям.
— Идите до моста. Потом вернётесь, если захотите. Или нет. Но этот голос хочет не правды. Он хочет, чтобы вы услышали отказ и решили, что дальше за вас уже всё решено.
Мила дрожащим голосом спросила:
— А разве не решено?
Кайран посмотрел на неё.
Долго.
— Я очень хотел, чтобы было решено. Тогда можно ничего не выбирать. Можно быть плохим, потому что тебя сделали плохим. Можно вредить, потому что тебе вредили. Можно ждать, пока все снова бросят, и первым ударить.
Он сжал руки.
— Это удобно. Мерзко, но удобно.
Страж тихо сказал:
— А если не так?
— Тогда больнее.
— И всё?
Кайран усмехнулся.
— И всё.
Мила вдруг подняла красную чашку.
Имя на ней почти исчезло.
— Она сказала, что я беда.
— Тогда напиши другое, — сказала я.
— Что?
— Что ты хочешь.
Она посмотрела на чашку, потом на Номи.
— Мила не беда.
Оран тут же вытащил маленький ножик для хлеба.
— Пиши.
— Прямо здесь?
— А что, ждать красивого стола? Снег тоже бумага, если очень надо.
Мила взяла нож.
Руки дрожали, но она нацарапала под потемневшим именем:
НЕ БЕДА
Криво.
Зло.
Живо.
Красная чашка вспыхнула теплом.
Смотрящий ударил колоколом снова, но звук стал глуше.
Номи взяла свою красную чашку без имени.
— А я…
Она нахмурилась.
— Я Номи. Пока коротко.
И выцарапала:
НОМИ
.
Гар поднял чашку.
— Гар. Злой, но не пепел.
— Это длинно, — сказал Тим.
— Моя чашка, что хочу, то и пишу.
— Там места не хватит.
— Тогда сокращу: Гар. Не пепел.
Руна стояла у самых ворот. Её металлическая чашка треснула ещё сильнее.
Смотрящий заговорил к ней:
— Руна. Ты уже выходила. Ты знаешь, что будет.
Она закрыла глаза.
— Знаю.
— Они вернут тебя.
— Возможно.
— Они назовут тебя опасной.
— Уже называли.
— Они испугаются твоих глаз, твоей магии, твоей злости.
— Я сама их иногда боюсь.
— Тогда зачем?
Руна открыла глаза.
И посмотрела не на меня.
На Милу.
На Номи.
На Стража.
— Чтобы они увидели: можно вернуться обратно и всё равно однажды попробовать выйти снова.
Она сделала шаг.
Потом ещё.
Дошла до Милы.
— Иди.
Мила кивнула.
И дети пошли.
Медленно.
Кто-то плакал.
Кто-то ругался.
Номи считала шаги вслух. Гар бурчал, что мост выглядит “глупо и скользко”. Тим держал Лею за рукав, делая вид, что это она держится за него. Страж шёл рядом с Кайраном, не касаясь его, но слишком близко, чтобы это было случайностью.
Мы с Арданом шли позади.
Не подталкивая.
Не закрывая.
Рядом.
Когда первые дети ступили на мост, приют за спиной вдруг взревел всеми чашками сразу.
Стены зазвенели.
Окна вспыхнули серым.
Смотрящий появился у ворот.
Без мягкой улыбки.
Высокий, неподвижный, с полностью серыми глазами.
— Дальше мост не держит тех, кто отрёкся от пепла.