Страница 106 из 125
— Моё имя писали трижды. Мать. Приют. Я сама. Каждый раз кто-то забирал. В конце понимаешь: пустая чашка честнее.
— Тогда зачем стирать детские?
Её глаза вспыхнули.
— Чтобы они не поверили, что имя делает их живыми! Чтобы им не пришлось потом слышать, как это имя снова бросают!
Мила плакала за моей спиной.
Номи шептала:
— Не забирай красную…
Руна смотрела на них.
И я вдруг поняла.
Это была не жестокость ради жестокости.
Это был ужас старшей девочки, которая слишком хорошо помнила, как больно надеяться.
— Ты защищаешь их, — сказала я.
Она оскалилась.
— Не смей.
— Защищаешь. Плохо. Страшно. Но защищаешь.
— Я сказала — не смей!
Металлические чашки вспыхнули серым.
Детские имена начали бледнеть.
И тогда Страж бросил копьё.
Не в Руну.
На пол между ними.
— Я тоже так думал, — сказал он.
Руна замерла.
— Что?
— Что если не выйти, то не бросят. Если не назвать, то не отнимут. Если самому держать дверь, то не окажешься за ней.
Он плакал.
Но стоял.
— Это не защита. Это мы делаем за Смотрящего его работу.
Руна смотрела на него.
Лицо её стало белым.
— Молчи.
— Нет.
Он сделал шаг.
— Я боюсь. Они могут уйти. Могут соврать. Могут не вернуться. Но я хочу до моста.
Мила вышла из-за меня.
— И я.
Номи, дрожа, подняла красную чашку:
— И я. Только не далеко.
Гар поднялся:
— И я. Но если собаки будут кусаться, вернусь.
Оран возмутился:
— Да что ж вы все про кусаться!
Руна смотрела на них.
Металлические чашки в руках старших дрожали.
Один из парней за её спиной опустил свою.
— Руна…
Она резко повернулась.
— Нет!
Но голос уже сорвался.
Не приказ.
Мольба.
— Не верьте им, — прошептала она. — Пожалуйста. Не верьте сразу.
Я сделала шаг.
— Никто не просит сразу.
— Просят! — Она ударила себя кулаком в грудь. — Всегда просят! Улыбкой. Чашкой. Словом “дом”. Они не говорят “верь”, но ты начинаешь, а потом…
Она замолчала.
Ардан тихо спросил:
— Что случилось с тобой?
Руна посмотрела на него.
— Твой род пришёл за мной.
Ардан замер.
— Что?
— Когда мне было десять. Сказали, ошибка. Сказали, отец передумал. Сказали, домой. Я поверила. Вернулась.
Она улыбнулась.
Страшно.
— Через месяц меня отдали обратно. Уже без чашки. Потому что дома я плакала по ночам и пугала младших.
В трапезной стало мёртво тихо.
Ардан побледнел.
— Кто?
— Какая разница? Лорд с красивой печатью. Женщина с добрыми руками. Все вы похожи у двери.
Я почувствовала, как его рука дрогнула рядом.
Он мог бы сказать “я не знал”.
Не сказал.
— Я найду документы, — произнёс он. — И тех, кто это сделал.
Руна рассмеялась.
— Документы. Конечно.
— И если ты не захочешь уходить, тебя не заставят. Если захочешь выйти до моста и вернуться — вернёшься. Если захочешь разбить чашку — разобьёшь. Но не стирай имена тех, кто ещё хочет попробовать.
Руна молчала.
Серая магия ослабла.
Имена на детских чашках перестали бледнеть.
Мила прижала свою к груди.
Один за другим старшие опускали металлические чашки.
Но Руна ещё держала.
— А если они завтра уйдут? — спросила она.
Страж ответил раньше нас:
— Тогда я буду знать, что дошёл до моста. И это уже моё.
Руна закрыла глаза.
Чёрная металлическая чашка в её руке треснула.
Не разбилась.
Просто треснула.
По ней проступила тонкая белая линия.
Как первый шрам, который перестал быть клеткой.
— До моста, — сказала она едва слышно. — Не дальше.
Я кивнула.
— До моста.
Ардан тоже.
— До моста.
И в эту вторую ночь Чёрный приют не открылся.
Нет.
Он только перестал быть полностью закрытым.
А это, как я уже начинала понимать, иногда было началом настоящей революции.