Страница 103 из 125
Глава 27. Имена на чашках
К вечеру в трапезной Чёрного приюта пахло кашей, дымом, мокрой шерстью и глиняной пылью.
Глиняная пыль была повсюду.
На столах, на лавках, на руках детей, на рукавах Ардана и даже на носу Орана, который сначала ворчал, что “писать на чашках — это дело тонкое, а у него руки под лопату”, а через полчаса уже так грозно объяснял мальчику с перевязанным глазом, как правильно держать осколок, будто всю жизнь был мастером по детским именам.
— Не дави, — бурчал он. — Чашка не виновата, что ты злой.
— Я не злой, — огрызнулся мальчик.
— Ага. А я юная фея.
Мальчик посмотрел на него с подозрением.
— Феи бывают старые?
— После жизни с управляющими — все бывают.
Мальчик неожиданно фыркнул.
Не засмеялся по-настоящему, но фыркнул.
И это уже было почти победой.
Мы писали имена.
Не всем.
Не сразу.
Кто-то подходил уверенно и сам выцарапывал буквы на своей чашке, криво, зло, с таким видом, будто бросает вызов всему миру.
Кто-то шептал имя мне на ухо и просил написать, а потом долго проверял пальцем каждую линию.
Кто-то приносил чашку и молчал.
Тогда мы просто ставили её на отдельный стол.
“Для тех, кто вспомнит позже”.
Роэн предложил назвать этот стол “резервом идентичности”, за что Мила заявила, что взрослые портят даже хорошие вещи страшными словами. После этого стол стал называться просто:
“Потом”
.
Мне это понравилось.
Потом — тоже надежда.
Не сейчас. Не готов. Не могу.
Но потом — возможно.
Мила сидела рядом с Номи и держала две чашки: свою старую красную и зелёную, которую ей отдал Лиан через меня. На красной её имя начало темнеть после удара Смотрящего, но не исчезло окончательно. На зелёной я выцарапала “Мила” заново.
— У меня теперь две, — сказала она тихо.
— Это плохо? — спросила Номи.
— Не знаю.
— Дай одну мне?
Мила вцепилась в обе сразу.
Номи вздохнула:
— Я не насовсем. Посмотреть.
Мила подумала и протянула красную.
— Только двумя руками.
Номи взяла так осторожно, будто держала птенца.
— Она тёплая.
— Это потому что моя.
— Я тоже хочу свою.
— У тебя будет.
— Красная?
Мила посмотрела на меня.
— Красные есть?
— Найдём, — сказала я.
Оран тут же крикнул от печи:
— Записал! Красную чашку для малой Номи! И чтоб никто мне не говорил, что это не срочно. Очень даже срочно.
Номи улыбнулась.
Маленькая, измученная, с кругами под глазами.
Но улыбнулась.
Я отвернулась на секунду, чтобы не расплакаться прямо над очередной чашкой.
Слишком много стало таких моментов, от которых сердце сначала разрывалось, а потом собиралось обратно уже больше прежнего.
Ардан сидел у дальнего стола.
Перед ним стояли дети постарше. Не самые маленькие, не самые доверчивые. Те, кто смотрел на лорда Вейр как на лицо всего, что от них отказалось.
И он принимал это.
Не оправдывался.
Не обещал невозможного.
Просто спрашивал:
— Имя?
— Не твоё дело.
— Хорошо.
— Тогда что писать?
— Что выберешь.
— А если я выберу “Не твоё дело”?
Ардан взял чашку.
— Писать полностью?
Подросток растерялся.
Роэн у стены тихо кашлянул.
Я закусила губу.
Подросток нахмурился:
— Ты издеваешься?
— Нет. Ты сказал, что это твоё имя сейчас. Я спросил, писать ли полностью.
Мальчик смотрел на него долго.
Потом буркнул:
— Пиши “Гар”.
— Хорошо, Гар.
Ардан выцарапал аккуратно:
Гар
.
Мальчик взял чашку, будто ожидал, что она обожжёт.
Не обожгла.
— И всё?
— И всё.
— Не спросишь, как звали раньше?
— Если захочешь — скажешь.
Гар прижал чашку к груди и ушёл к стене.
Но повесил её не обратно.
Оставил в руках.
Я поймала взгляд Ардана.
Он посмотрел на меня неуверенно, почти спрашивая: правильно?
Я кивнула.
Да.
Правильно.
Он едва заметно выдохнул.
Кайран сидел в стороне, у окна.
Смотрел на детей, на чашки, на Стража, который стоял у двери без прежней уверенности, но всё ещё с копьём. После того как Кайран остановил последнюю комнату, дети не знали, как на него смотреть. Он был и страшный взрослый, и бывший пепел, и тот, кто спас Стража, и тот, кто когда-то причинил боль Лиану.
Сам Кайран, кажется, тоже не знал, кем быть.
Перед ним на столе лежали осколки белой чашки.
Он не прикасался к ним.
Я подошла и поставила рядом маленькую миску с водой и тряпицу.
— Рука кровит.
Он не посмотрел.
— Тебя это беспокоит?
— Да.
— Зря.
— Возможно.
— Ты всегда так отвечаешь?
— Когда не хочу спорить с человеком, который спорит с собой громче, чем со мной.
Он усмехнулся.
— Глубоко. Почти как у Смотрящего.
— Не сравнивайте.
Он наконец повернул голову.
Глаза потемнели.
— Не нравится?
— Нет.
— Потому что он чудовище, а ты спасительница?
— Потому что он использует боль, чтобы держать детей в клетке. А я пытаюсь понять, как открыть дверь и не ударить ею по лицу.
Кайран смотрел на меня.
Потом вдруг тихо сказал:
— Она ударит. Всё равно.
— Знаю.
— Они выйдут, и мир окажется хуже, чем приют.
— Возможно.
— Их будут бояться. Жалеть. Пытаться вернуть родам. Использовать против Варна, против совета, против друг друга.
— Да.
— И часть захочет обратно.
— Да.
— Тогда зачем?
Он почти злился.
Нет.
Умолял.
Потому что если ответ есть, значит, возможно, и для него ещё не всё закончено.
Я села напротив.
— Потому что клетка, к которой привык, всё равно клетка. Даже если снаружи холодно.
Он отвернулся.
— Красиво.
— Не красиво. Страшно. Потому что свобода не лечит сама по себе. Она просто даёт шанс лечиться не у тех, кто ломал.
Кайран взял тряпицу и прижал к ладони.
— Лиан правда выбрал мне чашку?
— Да.
— Какую?
— Треснутую. Синюю. Он сказал, что она красивая.
Кайран закрыл глаза.
На лице — боль такая резкая, что я почти пожалела, что сказала.
Почти.
Но это была правда, которую он имел право знать.
— Он должен ненавидеть меня, — прошептал Кайран.
— Может быть, часть его ненавидит.
— Ты не должна говорить так о ребёнке.