Страница 100 из 125
Они учились друг у друга быстрее, чем взрослые за годы.
Третий вдруг сказал от стены:
— А если мне семнадцать?
Все повернулись.
Илария замерла.
Он смотрел на меня, но не на неё.
— Если я не ребёнок. И не хочу в ваш Дом живой крови с чашками и собаками.
— Тогда не поедешь туда, — сказала я.
Он прищурился.
— А куда?
— Куда выберешь, если это безопасно для тебя и других. Можно в Морвейн временно. Можно отдельно. Можно искать работу, учёбу, службу. Можно сначала просто выйти до моста и вернуться.
Он усмехнулся.
— Я не умею быть живым снаружи.
Илария тихо сказала:
— Я тоже не сразу научилась быть сестрой.
Он резко посмотрел на неё.
— Ты не сестра.
Она побледнела, но кивнула.
— Хорошо. Тогда я женщина, у которой, возможно, был брат. И которая готова быть рядом, если он когда-нибудь захочет спросить о своём имени.
— Не хочу.
— Значит, не спрашивай.
Он сжал чёрную чашку.
— Ты сдаёшься?
— Нет. Остаюсь до утра. Как они.
Это он не ожидал.
Я тоже, если честно.
Третий отвернулся.
Но ушёл не сразу.
Ардан заговорил после меня.
Тихо, сидя, не поднимаясь над детьми.
— Род Вейр виноват в том, что часть из вас оказалась здесь. Не только мой род. Не только мой отец. Но я отвечаю за дом Вейр сейчас. Поэтому говорю: никто из вас не обязан возвращаться в роды. Никто не обязан принимать фамилию, которую у него забрали. Никто не обязан прощать. Если вы захотите суда над теми, кто подписал ваши документы, я дам защиту. Если не захотите говорить — вас не заставят.
Девочка с обритыми волосами спросила:
— А если мой отец придёт и скажет, что я его?
Ардан побледнел.
— Ты не вещь.
— Он лорд.
— А ты человек.
Она смотрела недоверчиво.
— Лорды сильнее людей.
Ардан опустил взгляд на свои руки.
— Мне тоже так говорили. Это ложь.
Страж у двери слушал, не мигая.
И вдруг спросил:
— А если ребёнок сделал плохое?
Ардан поднял голову.
— Что?
— Если здесь ребёнок бил других. Следил. Запирал двери. Вёл в подвал.
Трапезная стала тихой.
Все знали, о ком он говорит.
О себе.
Мила сжала чашку.
Номи спряталась глубже в плащ.
Страж стоял прямо, но его пепельный глаз блестел.
— Тогда что? — спросил он. — Ему тоже чашку и собаку?
Ардан молчал.
Сложный вопрос.
Слишком сложный.
И ответить должен был не только он.
Я шагнула ближе.
— Тогда сначала правда.
Страж сжал копьё.
— Потом?
— Потом безопасность тех, кому он вредил.
Он побледнел.
— Потом?
— Потом ответственность. Не наказание ради боли. Не “ты плохой навсегда”. А понять, что сделал, кому, почему, как больше не делать и как исправить то, что можно.
— А если нельзя исправить?
— Тогда жить так, чтобы не продолжать.
Он отвернулся.
— Это слишком трудно.
— Да.
— Проще быть пеплом.
— Знаю.
Он резко посмотрел на меня.
— Не знаешь.
— Возможно. Но я знаю, что проще сказать “я такая, потому что меня сломали”, чем признать: теперь я могу сломать другого.
Кайран стоял в дверях.
Я не видела, когда он пришёл.
Но поняла по тому, как Страж застыл.
Кайран смотрел на меня так, будто эти слова предназначались ему.
И, наверное, тоже.
— Хорошая речь, — сказал он. — Особенно для той, кто ещё не решила, простила ли мужчину, стоящего рядом.
Ардан напрягся.
В трапезной дети тут же замолчали, почувствовав новую опасность.
Я повернулась к Кайрану.
— Я не обязана простить, чтобы делать правильно.
Он усмехнулся.
— Как удобно.
— Нет. Неудобно. Поэтому правда.
Кайран прошёл к столу.
Посмотрел на осколки белой чашки.
— Собрала?
— Да.
— Зачем?
— Не знаю.
— Врёшь.
— Наверное, чтобы показать: я не выбрасываю сломанное, даже если оно было не моим.
Он поднял осколок.
— Эта не сломанная. Эта пустая.
— Тогда зачем разбил?
Кайран сжал осколок так, что порезал ладонь.
Ардан сделал движение, но остановился.
Кайран заметил.
— Молодец. Почти дрессированный.
Ардан тихо сказал:
— Если тебе нужна кровь, попроси лекаря.
— А если мне нужно, чтобы ты сорвался?
— Тогда не получишь.
Кайран рассмеялся.
Но смех был слабым.
— Вы все такие правильные вторые сутки. Посмотрим, что будет на третьи.
Смотрящий вошёл именно тогда.
— На третьи живые обычно уезжают.
Он принёс с собой холод.
Даже печь словно стала греть меньше.
Дети мгновенно сжались.
Страж опустил голову.
Кайран выпрямился, но я увидела: он тоже напрягся.
— Рад видеть, что собрание идёт успешно, — сказал Смотрящий. — Уже говорите о вине, ответственности, чашках. Прекрасно. Но вы забыли одно.
Он подошёл к центру зала.
— Приют не удерживает тех, кто хочет уйти.
Мила подняла голову.
— Правда?
— Конечно.
Слишком быстро.
Слишком мягко.
Смотрящий продолжил:
— Уйти можно в любой день. Но каждый, кто уходит, должен пройти последнюю комнату.
Страж побелел.
— Нет.
Смотрящий посмотрел на него.
— Это правило не я придумал.
— Не надо.
— Дети имеют право знать, не правда ли, леди Морвейн? Вы же за выбор.
Я шагнула вперёд.
— Что за последняя комната?
Смотрящий улыбнулся.
— Комната отказа. Там каждый ребёнок видит запись того, как от него отказались. Подпись отца. Голос матери. Решение совета. Иногда — личное письмо. Очень полезная процедура. Помогает понять, стоит ли возвращаться к живым.
В трапезной кто-то заплакал.
Номи закрыла уши.
Мила выронила ложку.
Илария побледнела.
— Вы показываете детям отказ перед выходом?
— Конечно. Чтобы они уходили без иллюзий.
— Чтобы не уходили, — сказал Ардан.
Смотрящий посмотрел на него.
— А вы боитесь, что правда помешает вашему спасению?
— Нет, — сказал Ардан. — Я боюсь, что вы превратили правду в нож и вручаете его ребёнку перед дверью.
— Нож иногда честнее объятий.
— Не тогда, когда его дают четырёхлетней девочке.
Смотрящий пожал плечами.
— Номи не выйдет. Она слишком тихая.
Номи зашлась плачем.
И вот тут Страж ударил копьём в пол.