Страница 8 из 112
— Крысы настоящие?
— А бывают другие?
В этом мире? Хороший вопрос.
— Спасибо, Март.
Он кивнул и наконец ушел. Перед самой дверью обернулся.
— Госпожа.
— Что?
— Если будете умирать, кричите громче. Тут стены толстые.
— Учту.
Дверь закрылась.
Я осталась посреди аптеки с котом, долгами, ядом в крови и советом кричать громче.
Неплохой первый день после смерти.
До вечера я чистила.
Не потому, что было время. Потому что иначе сошла бы с ума.
Я нашла ведра, тряпки, метлу, старое мыло с запахом хвои. Открыла ставни там, где они поддались. Выпустила пыль. Отмыла прилавок. Разобрала верхнюю полку с разбитыми флаконами. Каждое движение давалось с трудом, но в этой усталости было спасение.
Пока руки заняты, сердце не орет.
Сажа наблюдал с высоты шкафа и иногда сбрасывал мне полезные предметы. Один раз — щетку. Второй — моток веревки. Третий — дохлую мышь.
— Это не помощь.
Кот смотрел гордо.
— Ладно. Это помощь, но спорная.
К закату аптека стала похожа не на гроб, а на заброшенное место, которое еще можно вернуть к жизни.
Я нашла в кладовой мешок крупы, немного сухого корня, соль и чай. На маленькой кухне за рабочей комнатой даже оказалась плита. Огонь в ней вспыхнул сам, стоило мне положить ладонь на плиту и попросить:
— Пожалуйста.
Дом явно любил вежливость.
Каша вышла жидкой и почти безвкусной, но горячей. Я ела медленно, сидя на ступеньке у прилавка. Сажа получил отдельную миску и сделал вид, что это ниже его достоинства, после чего съел все до крошки.
Когда за окнами стемнело, шум улицы стал другим. Дневная суета ушла. Остались редкие шаги, стук ставен, пьяный смех из харчевни, далекий плач ребенка.
И дом начал дышать.
Сначала я подумала, что это ветер. Потом поняла: нет. Стены тихо поскрипывали не от сквозняка. Где-то в трубах шептала вода. На полках едва слышно звенело стекло. Сухие травы под потолком шуршали, хотя окна были закрыты.
Аптека просыпалась.
— Только без сюрпризов ночью, — сказала я, гася лишние огни. — Я сегодня пережила развод, отравление, переезд и знакомство с фамильяром. У меня норма чудес выполнена.
Сажа фыркнул.
Я взяла лампу и поднялась в спальню.
Кровать пришлось вытряхивать, покрывало менять на найденные в сундуке простыни. Они пахли лавандой и временем. Платье я сняла с трудом, почти со злостью. Корсет оставил красные следы на ребрах. На теле Лианы было много синяков. Старых. Желтоватых. На руках, на бедре, у плеча.
Не побои.
Следы слабости, падений, может, приступов.
Я села на край кровати и долго смотрела на серебряный ожог на запястье.
Кожа вокруг него была горячей.
— Что он с тобой сделал? — спросила я шепотом.
И сама же ответила:
— Что они все с тобой сделали?
Где-то в доме тихо скрипнула дверь.
Я подняла голову.
Сажа, лежавший на подоконнике, открыл глаза.
Скрип повторился.
Сверху.
Из кабинета.
Я медленно встала, накинула темную шаль и взяла лампу.
— Конечно, — пробормотала я. — Норма чудес, как всегда, понятие растяжимое.
Коридор был узким. Половицы холодные. У двери кабинета светилась тонкая зеленая линия, та самая, что днем зажигала лампы. Теперь она пульсировала, как жила под кожей.
Дверь была приоткрыта.
Внутри горела лампа на столе.
Я точно ее гасила.
Сажа проскользнул первым и сел у зеркала.
Покрывало, которое скрывало его днем, лежало на полу.
Я остановилась на пороге.
Зеркало было высоким, старым, в черной раме с резными травами и маленькими драконьими крыльями по углам. Но отражало оно не комнату.
В мутном стекле стояла женщина.
Молодая. Бледная. В том самом платье цвета увядшей розы, только без крови на губах и без злости в глазах. Темные волосы заплетены, руки сложены у груди. На запястье серебряный ожог.
Лиана Морвейн.
Настоящая.
Моя рука похолодела на ручке лампы.
— Ты, — сказала я.
Отражение подняло глаза.
Губы женщины дрогнули, но звука не было. Она положила ладонь на стекло с той стороны. Серебряный ожог вспыхнул.
Я не хотела подходить.
Но ноги сами сделали шаг.
Потом еще один.
Стекло покрылось инеем изнутри. На нем проступили буквы, будто кто-то писал пальцем по холодному окну.
«Меня убили».
Я сглотнула.
— Я знаю.
Буквы расползлись и сложились заново.
«Не ради него».
По спине прошел холод.
— А ради кого?
Лиана в зеркале смотрела прямо на меня. В ее глазах не было упрека. Только усталость и страшная, последняя просьба.
На стекле появилась новая строка.
«Ради тебя».
Лампа в моей руке погасла.