Страница 45 из 62
— Я выдам приказ о временном извлечении Эйрана Вельта из-под стражи Палаты для открытия
первичного брачного договора в присутствии суда, поверенного Кайра, стороны Лианы Тарс-Вельт
и хранителя реестра. Любая попытка воспрепятствовать — нарушение судебного удержания.
Ровен удовлетворённо выдохнул.
— Если бы вы не были судьёй, я бы сказал, что вы великолепны.
— Если бы вы не были нужны делу, я бы приказала вынести вас из комнаты.
— Вот поэтому мы и ладим.
— Мы не ладим.
— Я стараюсь.
Иллара поставила печать.
Судебный знак вспыхнул серебром.
— Идите. У вас мало времени. Совет равновесия начнёт закрытое заседание через час.
Нижние комнаты Палаты пахли холодом.
Не сыростью, не пылью, не старым камнем.
Именно холодом — искусственным, вычищенным, таким, который создают не для хранения тел, а
для хранения воли. Лиана почувствовала это сразу, как только они спустились по узкой
лестнице за двумя судебными стражами. Здесь не было окон. Свет шёл из тонких линий в стенах,
белый и мёртвый. Под ногами лежали плиты с врезанными символами молчания.
Ровен шёл рядом.
Неста осталась наверху передавать коллективный иск в канцелярию суда. Иллара настояла,
чтобы в нижние комнаты спустились только необходимые лица: она сама, Ровен, Лиана, хранитель
реестра и двое судебных стражей.
— Не разговаривайте первой, — тихо сказал Ровен.
— Почему?
— Потому что он сейчас не муж, не ответчик и не канцлер. Он человек, которого только что
лишили должности и заперли там, где ломают не кости, а формулировки. Пусть сам покажет, кем
решил быть.
— Вы думаете, он будет играть?
— Я думаю, он дышит. Значит, может.
Дверь в конце коридора открылась без звука.
Эйран стоял внутри.
Не сидел. Не лежал. Стоял у дальней стены, положив ладонь на камень, будто удерживал себя
от желания сломать дверь. На нём всё ещё был тёмный камзол, но серебряный знак канцлера
сняли. На правом запястье поверх брачной метки лежал тонкий серый обруч ограничения.
Лиана увидела его — и метка на её руке вспыхнула болью.
Эйран тоже почувствовал.
Он резко поднял голову.
И впервые она увидела его таким.
Не гордым.
Не властным.
Не уверенным, что достаточно одного взгляда, чтобы мир снова встал на место.
Лицо было бледным, под глазами залегли тени. Волосы чуть выбились из строгой укладки.
Взгляд оставался прямым, но в нём больше не было прежней непроницаемости. Только усталость,
злость и сдержанный страх, который он уже не успевал прятать.
— Лиана, — сказал он.
Не приказом.
Не предупреждением.
Вопросом.
Она остановилась у порога.
— Я здесь как сторона дела.
Он кивнул.
— Я понял.
Ровен тихо произнёс:
— Чудеса бывают. Запишем.
Иллара бросила на него взгляд, и он замолчал, хотя, судя по лицу, ненадолго.
Эйран сделал шаг вперёд, но серый обруч на запястье вспыхнул, и он остановился.
— Мне нужно открыть договор, — сказал он.
— Нам, — поправила Лиана.
Он принял поправку без спора.
— Нам.
Это короткое слово было опаснее извинений.
Извинения можно отвергнуть.
А «нам» слишком легко напоминало о прошлом.
Лиана сжала пальцы.
— Почему ты не сказал о первичном договоре раньше?
— Я не знал, что он отличается.
— Но знал, что он есть.
— Да.
— И молчал.
Эйран посмотрел на неё.
— Да.
Так просто.
Без «но».
Это было неожиданно.
И почти больно.
— Почему?
Он опустил взгляд на серый обруч.
— Потому что закрытые брачные договоры высших родов не выносят наружу. Потому что я был
уверен, что открытая запись отражает всё важное. Потому что мне было удобнее считать, что
твои права защищены так же, как в день брака.
— Удобнее, — повторила она.
— Да.
Он поднял глаза.
— Лиана, я не прошу поверить мне. Не прошу простить. Не прошу защищать меня как мужа.
— Хорошо.
Слово вышло слишком резко.
Эйран выдержал.
— Я прошу помочь доказать, кто пользовался моей печатью. Если они закроют дело на мне, ты
не вернёшь имя полностью. Тебе дадут частичное восстановление, компенсацию и красивое
решение. Остальных женщин снова уберут в архив. Арвеллы получат временное управление Палатой
через Совет равновесия. А я стану удобным чудовищем, которым объяснят всё.
— Ты не чудовище? — спросила Лиана тихо.
Он побледнел.
Ровен чуть повернул голову, но не вмешался.
Эйран ответил не сразу.
— Не знаю, как ты назовёшь человека, который десять лет не видел, что делает с женой.
Лиана почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло.
Не жалость.
Нет.
Жалость была бы слишком лёгким словом.
Это было узнавание поздней правды, которая пришла не вовремя и не могла ничего исправить.
— Поздно быть честным, Эйран.
— Знаю.
— Поздно говорить, что ты не видел.
— Знаю.
— Поздно просить меня идти рядом.
Он опустил голову.
— Тогда не рядом. Впереди. Я пойду за тобой, если только так ты согласишься открыть
договор.
Тишина стала тяжёлой.
Даже Ровен перестал выглядеть готовым к немедленному оскорблению.
Лиана смотрела на Эйрана и понимала: раньше он никогда не сказал бы такого. Не перед
судьёй. Не перед поверенным. Не в Палате. Не ей.
И всё равно этого было мало.
Слишком мало для десяти лет.
Слишком мало для стола с серебряным пером.
Слишком мало для украденного имени.
— Я соглашусь только на временный союз ради правды, — сказала она. — Без прощения. Без
возвращения. Без надежды, которую ты потом назовёшь слабостью.
Он медленно кивнул.
— Принимаю.
— Ты будешь говорить всё. Даже то, что ударит по тебе.
— Да.
— Если солжёшь, я сама отдам тебя суду.
— Да.
— И если окажется, что ты всё-таки знал больше, чем говоришь…
— Тогда ты будешь иметь право уничтожить меня.
Лиана посмотрела на него долго.
— Нет, Эйран. Я не хочу тебя уничтожать.
Он почти не заметно выдохнул.
Рано.
Слишком рано.
— Я хочу вернуть себя, — сказала она. — А что останется от тебя после правды, решит суд.
Его лицо снова стало неподвижным.