Страница 91 из 97
Глава 26
Преемственность власти не сопровождалась ни пафосными речами, ни церемониями. Валентина просто сухо объявила, что в Красе теперь главная Маруся, и пообещала, что лично будет вместе с Иваном следить, чтобы правление дочки Барина было справедливым. Эту сухость разбавил лишь ироничный возглас Остапа: «Король мёртв, да здравствует королева!» Впрочем, ни у кого эта каноничная фраза не вызвала улыбки, ещё свежи были в памяти давешние трагичные события.
Все ждали перемен. Конкретных. Многие жаждали свободы и на Ивана смотрели как на того, кто эту самую свободу обеспечит. Он понимал, что необходимо проявить жёсткость, но никак не мог решиться, потому что это означало бы, что он ступил на тот же путь, по которому однажды пошёл Барин и, в конце концов, превратился в чудовище. Пока затягивались раны, Иван старался ни с кем не общаться, даже с Полиной. Часто уходил в лес и лежал посреди поляны, слушая звуки леса, вдыхая ароматы, не доступные для человеческого обоняния. Будто ждал чего-то, надеялся, что луна или солнце подскажут, как поступить.
Однажды. вернувшись в посёлок после очередного долгого отсутствия, он зашёл к Валентине.
— Мы должны всем рассказать о Темнице. Люди должны знать, что будет, если этой штукой завладеют такие как Циркач. Возможно, тогда они воспримут Красу не как тюрьму, а...
— Чушь! — перебила его Валентина. — Правда ничего не изменит. Ты что же думаешь, расскажешь о Темнице, и все сразу же проникнутся высшими целями? Этого не случится, Иван. Ты мыслишь, как оборотень, для которого долг превыше всего. Людям на этот долг плевать, большинство из них с радостью отдали бы Темницу Циркачу, лишь бы больше не было нападений на Красу. К тому же... Темница всегда была тайной.
— Тогда пора эту тайну открыть, — проявил упрямство Иван. — Можно подумать, о ней кто-то из местных на весь мир растреплет. Я так понял, сохранность этой тайны, скорее традиция, чем необходимость. Нужно что-то менять, вот и начнём с правды о том, что находится под храмом. Хуже от этого уж точно не будет.
Валентина вздохнула.
— Ох, не нравится мне всё это. Сказать по чести, перемены меня пугают. Но... делай как знаешь, Иван. Доверюсь тебе. Желаешь рассказать людям про Темницу? Рассказывай. Будем считать, это твоё первое серьёзное решение в качестве негласного правителя.
Иван был доволен, что Хранительница хоть и скрепя сердце, но всё же с ним согласилась. Вот уж с кем ему не хотелось портить отношения, так это с ней. Вечером он собрал всех на площади, и с полной уверенностью, что поступает верно, поведал о Темнице, о необходимости её оберегать, о жутких последствиях, если этой штукой завладеют те, у кого тёмные помыслы. Когда закончил, кто-то из работяг выкрикнул:
— Да плевать нам на эту Темницу. Нам свобода нужна. Ты Барина завалил, теперь давай свободу.
Многие в толпе его поддержали гневными возгласами. В основном это были новенькие. Иван ощутил злость: осмелели люди, при Барине они и рта не решились бы открыть. И Валентина была права: открытие тайны ничего не изменило. Всем плевать. Все ждали от него конкретных перемен. Даже в глазах друзей он видел осуждение.
— Решения в Красе принимает Маруся, — заявил Иван, уже жалея, что собрал всех на площади. — Как она решит, так и будет.
Стоявшая рядом с ним дочка Барина подтвердила его слова ковком.
— Знаем мы, кто на самом деле принимает здесь решения! — возмутился всё тот же крикливый работяга. В этот раз его голос был более наглым. — Вы с Валентиной всё мышкуете, а мелкая лишь за вами повторяет. Нихера она не решает!
Маруся топнула ногой.
— Двадцать плетей ему! Сейчас же! А потом — в колодки! Пускай три дня в колодках сидит!
Все затихли. Иван понимал, что обязан проявить твёрдость. Этот наглый крикун — всего лишь первая ласточка, а затем последуют требования. На прямой конфликт с оборотнями люди не пойдут, но градус гнева возрастёт в разы. Если сейчас дать слабину, то наглость станет нормой. Он поглядел на надзирателей.
— Вы слышали Марусю. Привяжите его к столбу. Выполнять!
Оборотни были довольны: их лидер не стал играть в глупую игру под названием «гуманность», поступил правильно. А вот люди... Нет, Иван не замечал в их глазах ненависти, скорее недоумение, разочарование. Но и этого хватило, чтобы он ощутил острые уколы совести. Ему хотелось выкрикнуть: «Вы не понимаете! Нет ничего важнее, чем охрана той убийственной хрени под храмом! А ваша свобода — это чёртов эгоизм. Только о себе и думаете!» У него было жгучее желание и оправдываться, и обвинять. Всё что угодно, лишь бы унять совесть.
Через минуту работяга уже стоял привязанный к колокольному столбу. Иван забрал у одного из надзирателей плеть, ударил один раз, второй... Он бил зарвавшегося горлопана, но сам ощущал почти физическую боль. Ему была невыносима мысль, что сейчас на него смотрят Полина, Остап, Карл, Дубровский, Антон. Друзья. Останутся ли они его друзьями после такого? Вряд ли. Он для них теперь новый тиран.
Пятый удар, шестой... горлопан стонал, но в целом держался молодцом. Иван так же себя вёл, когда несколько месяцев назад был на его месте. Когда Герман бил по приказу Барина. Седьмой удар, восьмой...
Хватит!
Иван отшвырнул плеть с отвращением, словно внезапно обнаружил, что в его руке ядовитая змея. Двадцать ударов — это слишком. Достаточно и восьми. Он подошёл к работяге, шепнул ему на ухо:
— Не думай, что всё это мне нравится. Но ты сам напросился.
И обратился к нему мысленно: «Молчи! Хоть слово скажешь, получишь все двадцать ударов!» Тот благоразумно промолчал. Зато возмутилась Маруся:
— Ещё! Вдарь ему ещё! Этого мало! При отце он уже...
— Что при твоём отце?! — взорвался Иван. — Что было бы, а? Барин велел бы его до смерти забить? Привыкай жить по-другому! — он окинул взглядом присутствующих. — А вы что на меня смотрите как на чудовище? Ну не могу я вам дать свободу! Не могу! Не требуйте от меня больше, чем я могу дать! И я вообще уже не понимаю, что правильно, а что нет! И... я устал.