Страница 78 из 97
Накануне «праздника» ему опять привиделись мистические звери. Они поначалу всё так же ходили кругами, но потом пошли прямиком на него, словно после долгого раздумья, приняв окончательное и твёрдое решение. Он ощутил, как медведь и волк буквально растворились в нём, стали его частью. И это было чудесно. Во сне Иван чувствовал небывалую силу, и эта сила рвалась из него, жаждала разрядки. Он, перестав быть человеком, помчался по полю, ликуя от каждого движения, а с неба глядела огромная луна, которая, как ему казалось, тоже радовалась и ликовала. Звёзды сияли необычайно ярко, в воздухе кружились светляки, над серебристой травой танцевали прозрачные девушки с длинными, до пят, волосами.
«Я теперь свой в этом мире! — думал Иван восторженно. — Большая Луна приняла меня!»
Он увидел вдалеке фигуру. Новое острое зрение позволило разглядеть, что это Валентина, и она улыбалась. Побежал к ней...
И проснулся. Тут же почувствовал тоску, будто его только что лишили частички души. Невыносимо хотелось опять бежать среди серебристых трав, хотелось взирать на огромное ночное светило. Он был уверен, что всё это ему привиделось не просто так. Видение как-то связано с грядущими переменами, о которых говорила Валентина. И снова вопросы без ответов.
Настал вечер Обращения. Полнолуние. Днём прошёл дождь и теперь воздух был наполнен запахами сырой земли, трав, леса. На площади собралось всё население Красы.
— Сегодня мой сын Михаил станет оборотнем! — громко провозгласил Барин, стоя на ступенях храма. Раньше он произносил подобные речи с задором, а теперь в его голосе сквозила угрюмость. По нему не было заметно, что сегодняшний вечер он воспринимает, как праздничный. — Это великое событие для нашего посёлка! Мы с вами пережили тяжёлые времена. Нам пришлось столкнуться и с предательством, и с лишениями. Но вот что я вам скажу... Беда больше не придёт в наш дом. Обращение моего сына станет преградой от всех горестей и напастей. Я в это верю. Нынешний обряд угоден высшим силам. После него эти силы не позволят злу даже на километр приблизиться к посёлку. Повторяю, я в это верю. И вы верьте!
— Господи, что он несёт, — тихо пробормотала Валентина, поморщившись.
Мишка, стоя рядом с сестрой и матерью, всхлипнул. Ему было страшно. Тревожились и Софья с Марусей, это было видно по их глазам. Барин спустился с крыльца, подошёл к своей семье, склонился над сыном.
— А ну соберись! Чтобы я больше не видел твоих слёз, ты понял меня?
Мальчик кивнул, растерев ладонью слёзы по щекам.
— Прошу тебя, — подалась к мужу Софья. — Давай перенесём обряд на следующий год. Мишка ещё маленький, он не готов. Ты же видишь, он боится. Ди и у Валентины есть сомнения. Пожалуйста, послушай меня.
Барин зыркнул на неё с отвращением, как на посмевшую вдруг заговорить помойную крысу. Процедил:
— Молчи, женщина. Не позорь меня своими тупыми сомнениями или, клянусь, я прямо здесь и сейчас, у всех на глазах, тебе шею сверну. Обряд состоится и точка.
Софья отстранилась от него, прижала сына к себе. Барин вырвал его из её рук, подвёл к Валентине.
— Делай, что должно, старуха. Откажешься — казню.
— Пятьдесят на пятьдесят, Барин, помнишь?
— Плевать я хотел на твои расчёты. Приступай.
Горестно вздохнув, Валентина повела мальчика в храм. Зайдя внутрь, закрыла за собой двери. Барин окинул собравшихся на площади людей и оборотней холодным взглядом.
— Что стоите как на похоронах? Сегодня праздник! Радуйтесь, мать вашу! — поглядел на луну и уже тихо повторил: — Радуйтесь... радуйтесь...
В храме Валентина дала мальчику выпить зелье, после чего, выждав пару минут, приступила к обряду, мысленно умоляя духов лесов, полей и рек, чтобы всё у неё получилось. За свою долгую жизнь она создала сотни оборотней, и, порой, случались неудачи. Не все люди выдерживали. Должен быть хотя бы относительный баланс между человеком и зверем, но иногда человек оказывался слишком слаб — не физически, а на уровне подсознания — и тогда происходило страшное. Заранее определить эту слабость Валентина не всегда могла, иначе и не приступала бы к обряду. Однако сейчас она видела в Мишке эту червоточину, видела явственно. Сказав Барину, что шанс пятьдесят на пятьдесят, она не соврала. Всё так и было. Сомнительный шанс. Большой риск. Но она надеялась. Не было бы этой надежды, наплевала бы на угрозы хозяина Красы и отменила бы обряд. Уж лучше казнь, чем стопроцентное убийство мальчика неудачным обращением.
Мишка тихо плакал, сидя на полу посреди храма.
— Потерпи, — ласково сказала ему Валентина. — Скоро всё закончится.
Она принялась медленно обходить его, произнося заклинания. В углах помещения заворочались тени, послышался шорох. Проникающий в окна лунный свет затрепетал, а снаружи поток ветра, будто невидимое живое существо, пролетел по поясу страха, шелестя листвой и пригибая кроны. В темноте, среди деревьев, замелькали зеленоватые огоньки, с треском рухнула мёртвая берёза.
Барин повернулся на месте, улыбаясь, однако улыбка эта была какой-то дикой, ненормальной. Софья глядела на него с презрением, поджав губы. Пожалуй, она впервые на мужа так смотрела. Маруся переминалась с ноги на ногу. Волновалась. Впрочем, как и все, кто присутствовал на площади. Иван держал за руку Полину. Та прошептала:
— Что-то у меня предчувствие нехорошее.
Иван кивнул.
— У меня тоже.
В храме Валентина повысила голос, заклинания она произносила резко, гортанно, руки делали странные манипуляции, словно плели в воздухе невидимые кружева. Дрожало пламя единственной свечи, на стенах плясали тени. Мишка больше не плакал, он оцепенел, лишь веки время от времени как-то слишком уж заторможено закрывались и открывались. Дорожка лунного света сместилась, озарила мальчика, и по этому призрачному лучу скользнуло что-то бесформенное, столь же призрачное. Мишка дёрнулся, будто его ударило током, захрипел, вытаращив испуганные глаза. Встал на четвереньки и попытался уползти, тоненько бормоча:
— Не хочу... не хочу... не хочу...
Его выгнуло дугой, затрещали кости, на губах запузырилась слюна, зрачки сузились до крошечных точек, а белки стали отливать желтизной. Он менялся. Руки и ноги превращались в лапы, вытянулось лицо, кожа покрылась шерстью. Валентина обессилено прислонилась к стене, в этот обряд она вложила всю себя и теперь от изнеможения у неё кружилась голова. Она глядела на мальчика хоть и с надеждой, но не зная, чего ожидать дальше. С её губ сорвалось:
— Пожалуйста, малыш, выдержи всё это. Выдержи.