Страница 76 из 97
— Ага, так и есть. И винить в этом ты должен исключительно себя самого. Накосячил — получай ответку. А ведь мог бы сейчас Красой править, жить в тереме, есть вкусную жратву и трахать жену Барина. Тебя гордыня подвела, парень. Лично я ничего против гордыни не имею и грехом её не считаю, но чёрт возьми, у гордыни должна быть основа, какой-то фундамент, а ты это фундамент построить не успел, а всё туда же, в короли себя записал. Тьфу на тебя, гадёныш. Тьфу.
Герман вынужден был признать, что Циркач прав, всё из-за проклятой гордыни. Слишком резко поднялся из грязи в князи и ощущение власти оглушило, ослепило, отравило рассудок. И вот закономерный итог — он в клетке. Не первый и не последний, кто поплатился за один из самых страшных грехов.
Шакалы нервно расхаживали в своих клетках, сверкая в темноте злобными глазами. Циркач продолжил:
— Если выйдет подселить в тебя тёмную сущность, ты мне тогда хорошую службу сослужишь. Летом я снова атакую посёлок и, уверен, в этот раз у меня всё получится. Я буду готов. Весной мне доставят сотню сущностей и тогда — ух! Держись Краса, от души покуражусь! Но это ещё не всё, мне привезут такую зверюгу, с которой никакой Барин не справится, — он мечтательно улыбнулся. — Эх, поскорей бы весна. Движухи хочется. Я знаешь ли, человек энергичный, застой меня угнетает.
— К лету Краса оправится и даст тебе отпор, — заявил Герман. Несмотря на всё, что с ним случилось, он не желал зла посёлку оборотней. Барину — да, некоторым людям, но не самому посёлку. Как никак, это был его дом.
— Может, и оправится, но недостаточно, — ответил Циркач. — Ну создаст Валентина новых волков, но, чтобы стать по-настоящему сильными им нужно не меньше года, а такого срока у них не будет.
Шакалы издали звуки похожие на смех, свойственные скорее гиенам, чем им. Они будто бы поняли, о чём говорил их хозяин и радовались грядущему бою с волками.
— Ладно, — махнул рукой Циркач. — Не желаю спорить с мудилой, который меня так подвёл. Сиди. Скоро тебе воды и костей принесут, поглодаешь. На хорошую жратву не рассчитывай, не заслужил. — он стряхнул с плеча несуществующую пылинку и направился к выходу, напевая старую песенку про весну и подтанцовывая на ходу: — Журчат ручьи, кричат грачи и тает лёд и сердце тает. И даже пень, в весенний день, берёзкой снова стать мечтает...
— Что бы сдох, — прошептал Герман, уткнувшись лицом в сено. Ему хотелось, чтобы весна не наступила. Никогда.