Страница 75 из 97
Глаза Шаровара округлились, почти вылезли из орбит. Он пытался и дальше выкрикивать «пощади», но из-за заикания получалось лишь «по... по... по...» От дикого напряжения рана на шее открылась, повязка пропиталась кровью. Он с мольбой окинул взглядом присутствующих, в надежде, что кто-то заступится, скажет хоть словечко в его защиту, но все молчали.
— Отныне всех предателей в Красе ждёт такая участь! — повысил голос Барин, отдав на это остаток сил. И обмяк в кресле, закрыл глаза.
Надзиратели со злым энтузиазмом подхватили Шаровара под руки, потащили к поясу страха. Он тонко завизжал, извиваясь и дёргаясь, а в нескольких метрах от опушки вдруг захохотал, это был смех человека, чей рассудок не выдержал, перегорел. Он смеялся, когда его запихали в грубо сколоченный ящик из старого горбыля, смеялся, когда заколачивали крышку. Безумный хохот продолжал доноситься и после того, как надзиратели опустили ящик в яму и начали лопатами сбрасывать на него землю. Смех звучал всё тише, тише, пока между погребённым заживо Шароваром и окружающим миром на встала преграда из мёрзлой почвы, окончательно не заглушив это проявление сумасшествия.
Иван тяжело вздохнул, рассудив, что, порой, безумие — это благо. А ещё он подумал, что вот теперь, очередная страница в истории Красы перевернулась окончательно.
К нему подошёл Глеб и, отводя взгляд, проговорил со стыдливыми нотками в голосе:
— Зря вы со мной так. Тогда, в бане... Не нужно было меня связывать, я не встал бы на сторону Германа, наоборот, помог бы вам. Да, я совершал гнилые поступки, но я не гнилой, Иван.
Не дожидаясь ответной реакции, он зашагал прочь. Глядя ему вслед, Иван мысленно повторил слова Барина: «Предавший один раз, предаст и второй». А быть стукачом — это тоже самое предательство. Возможно, Глеб действительно не прогнил окончательно, но доверять ему не стоит. И кто знает, быть может, он сейчас жив только потому, что лежал связанным в бане, когда Герман ещё властвовал в Красе. Встань он на сторону мятежных оборотней, умирал бы в данный момент страшной смертью, погребённым заживо в поясе страха. Как Шаровар.
По формуле «хлеба и зрелищ» второй пункт на сегодня себя исчерпал и все начали расходиться. Работники столовой отправились исполнять пункт первый, то есть, готовить ужин. Кулик, Санька и Глеб пошли за инструментами, им предстояло разобрать догорающие костры и выкинуть головешки и пепел в пояс страха. Барин, опираясь на одного из надзирателей, поковылял в терем.
Иван проследовал в больничку. Ему хотелось уснуть надолго и не видеть сны, хотя он подозревал, что, стоит погрузиться в мир грёз, как увидит полыхающие костры, услышит крики. Слишком уж много сегодня в Красе было огня, слишком много боли. Только он собирался улечься на койку, как в дом зашла Маруся.
— Папа сказал, чтобы ты явился к нему. Он хочет тебе что-то сказать.
Что ж, сон отменяется. Зевнув, Иван последовал за девочкой и скоро уже стоял перед Барином. Тот лежал на кровати с резными спинками, укрывшись цветастым стёганым одеялом до подбородка, его лоб покрывало мокрое полотенце, глаза были полуприкрытыми.
— А-а, пришёл, — сказал он слабым голосом. — Догадываешься, зачем я тебя позвал?
— Будете снова просить, чтобы я стал надзирателем, — уверенно ответил Иван.
— Верно. Всё верно. Сам видишь, какая обстановка в посёлке. Оборотней осталось совсем мало. В ближайшие месяцы предстоит много сделать, Краса должна восстановиться и чем быстрее, тем лучше. В полнолуние Валентина создаст ещё нескольких волков, придётся идти на крайности и создавать оборотней из тех, кого Антон привезёт, из тех, кто покрепче. Я хочу, чтобы ты возглавил надзирателей, стал их лидером и следил за порядком. Но для этого тебе, разумеется, придётся тоже стать нелюдем.
Иван вздохнул, развёл руками.
— Извини, Барин, но мой ответ будет прежним.
— Вот значит как... Не желаешь помочь посёлку?
— По-моему, я и так уже немало сделал для Красы.
Лицо Барина исказила гримаса злости.
— Это твоё последнее слово?
— Да.
— Тогда пошёл вон. Проваливай с глаз долой.
Иван с досадой подумал, что хозяин посёлка мог бы быть и повежливей с тем, кто приложил руку к спасению его детей. Хотелось ответить упрёком, но сдержался, не стоило нагнетать обстановку. Он просто развернулся и вышел из комнаты, чувствуя на себе холодный взгляд Барина. Когда покинул терем, к нему подошла Валентина.
— Опять просил тебя стать оборотнем? — спросила она.
— Ага, — кивнул Иван. — Я опять отказался. И, кажется, я снова впал в немилость. Обидно, если честно.
— Ничего, перетерпишь. На обиженных воду возят.
— Ну спасибо, поддержали так поддержали.
Он усмехнулся и заковылял к больничке, держась за больной бок. Валентина пробормотала тихо:
— Всё правильно. Рано тебе становиться оборотнем, Иван. Ещё не время. Но уже скоро.
***
Герман то засыпал, попадая в царство кошмаров, то пробуждался в холодном поту. Он лежал в темноте, в клетке на соломенной подстилке, а рядом, в соседних клетках, горели красноватым светом глаза нескольких шакалов. Для него утратилось такое понятие, как время, ему казалось, что оно застыло, а реальность переплелась с жуткими грёзами. Вынырнув из омута сна в очередной раз, он услышал насмешливый голос Циркача:
— Ну, как тут поживает моя зверушка?
Приподнявшись на подстилке, Герман разглядел старика. Острое зрение оборотня притупилось, и он смог увидеть во мраке лишь силуэт.
— Где я?
Циркач рассмеялся.
— На территории моего особняка, в павильоне, который я скоро превращу в настоящий зоопарк. Извини, свет не включаю, потому что шакалы одержимы и не любят света. Да и ты не жалуешь электричество.
Герман облизал пересохшие губы. Хотелось пить.
— Зачем я тебе, Циркач? Приволок меня сюда, чтобы поиздеваться?
— И за этим тоже. А вообще, у меня насчёт тебя есть кое-какая идейка. Хочу и тебя сделать одержимым. Бесноватый оборотень, это ведь настоящая машина смерти.
— Не выйдет, — поморщился Герман. — У оборотней иммунитет к одержимости.
Циркач фыркнул.
— Это для меня не новость, но, при должном усердии и с запасом кое-каких знаний... всё возможно. Буду экспериментировать.
— Значит, я для тебя подопытный кролик?