Страница 74 из 97
— Понимаем, а потому не просим о прощении, — промямлил Резкий. Правая сторона его лица была изувечена, вокруг пустой глазницы образовалась густая бурая короста. — Мы об одном молим, пусть казнь будет быстрой. Мы ведь много лет служили Красе, тебе служили, Барин. Смилуйся.
— Смилуйся, — поддержал его Хлыст, сделав низкий поклон.
Лицо Маруси стало красным от гнева. Она топнула ногой.
— Нет, нет, нет! Не выполняй их просьбу, папа! Пусть они сгорят! Хочу видеть, как они страдают!
Софья протянула к ней руки.
— Успокойся, дочка.
— Отстань! — визгливо выкрикнула Маруся, отпрянув от матери. — Они заслуживают самой страшной смерти, они собирались мне и Мишке головы отрубить! Жаль нельзя их тысячу раз сжечь!
— Это не мы, это Герман, — жалобно произнёс Резкий.
— Вы предатели! Вы с ним были заодно! Пусть они сгорят, папа!
Барин кивнул.
— Да будет так. Вы, мрази, не достойны милости, и вы будете сожжены. Привязать их к столбам!
Надзиратели незамедлительно принялись исполнять приказ. Губы Маруси скривились в злорадной улыбке. Резкий пытался вырываться, а Хлыст выкрикнул презрительно Барину:
— Будь ты проклят! Жалею, что Герман не отрубил твоим выродкам бошки! Давай, жги нас, мне похеру! Мне всё похеру, ты не услышишь моих воплей боли!
Их привязали к столбам проволокой. Один из надзирателей запалил факел.
— Мне похеру, мне похеру! — как заведённый повторял Хлыст, устремив ошалелый взгляд в тёмное небо, а Резкий, рыдая, бормотал слова молитвы.
Барин с трудом поднял руку, отдав этим жестом новый приказ: поджигать.
Надзиратель ткнул факелом в сухую растопку, та мигом загорелась. Тоже самое проделал со вторым костром. Вскоре огонь принялся пробовать на вкус крупные поленья, а распробовав, начал с жадностью их поглощать.
— Я отведу детей домой, — обратилась Софья к Барину. — Не стоит им на это смотреть.
— Мне это нравится, Мама! — твёрдо заявила Маруся. — Я никуда не уйду.
Щека хозяина Красы нервно дёрнулась.
— Пусть смотрят, — прохрипел он.
Софья притянула Мишку к себе, нервно погладила по голове. Мальчик вёл себя апатично, он ещё не оправился от вчерашнего кошмара, в его глазах была нездоровая пустота.
— Мне похеру! — уже истерично вопил Хлыст. — Будь ты проклят, Барин! Будьте вы все прокляты! — его лицо стало звериным, вспыхнули золотой желтизной глаза, но на полное обращение не хватало сил. Пламя подобралось к нему, алчно лизнуло ноги.
Резкий больше не молился, он орал во всю глотку, обезумев от ужаса. Снег вокруг костров таял, на стенах, в окнах домов и на стволах деревьев отражались отблески полыхающих костров. Казалось, по всему посёлку принялись плясать огненные демоны.
Иван глядел на аутодафе, стоя возле больнички. Он предпочёл бы этого не видеть, но Барин распорядился, чтобы все присутствовали на казни. Рядом были Полина, Дубровский, Остап, Карл и Антон.
— Я желала им смерти, — тихо произнесла Полина. — Я и сейчас желаю, после того, что они сделали. Но не такой смерти. Не такой... Это... это слишком.
— А как по мне, так в самый раз, — мрачно буркнул Остап. — Это меньшее, что они заслуживают. Пусть горят. Их крики для меня, как лучшая музыка.
Иван был одновременно согласен и с Полиной, и с Остапом. Часть его хотела, чтобы эти изверги мучились, а другой половине — цивилизованной, не уничтоженной Красой — всё это было отвратно. Меньше всего ему хотелось ставить себя на место Барина, но он это сделал, и рассудил, что, будь он хозяином посёлка, возможно, казнил бы утырков столь же жестоким образом. И уж точно не помиловал бы. Некоторые преступления нельзя прощать, тут он с Барином был полностью солидарен.
Валентина наблюдала за сожжением оборотней с веранды своего дома. Её лицо ничего не выражало, а вот глаза выдавали злость. Шаровар скулил, ворочаясь на снегу возле ног надзирателей. Маруся шептала с каким-то нездоровым восторгом:
— Горите, горите...
Огонь полностью охватил Хлыста и Резкого. Будь они обычными людьми, уже погибли бы, но живучесть оборотней замедляла их путь на тот свет. Волосы сгорели, на коже вздувались и лопались волдыри. Изверги корчились, объятые дымом и языками пламени. Хлыст не сдержал своего слова, он орал, окончательно утратив контроль над собой. Два убийственных костра в тёмном вечернем пространстве походили на нечто бесноватое, позаимствованное из самого ада. Огонь ревел, будто яростное чудовище, разозлённое тем, что принесённые ему жертвы не умерли быстро. Впрочем, он продолжил реветь и после их гибели, поглощая плоть, добираясь до костей, превращая помощников Германа в пепел.
— Теперь твой черёд, — Барин указал на Шаровара. — Будет последнее слово?
Толстяк прополз по снегу, упёрся лбом в ноги хозяина Красы и проговорил, всхлипывая:
— Пощади! — из-за раны голос его звучал сипло. — Я ни в чём не виноват, меня заставили. Но я не был с этими ублюдками, я всего лишь притворялся, делал вид, что переметнулся, а сам думал, как помочь тебе и твоей семье. А если бы не притворялся, меня Герман сразу же замочил бы. Да любой человек в посёлке поступил бы так же. Пощади!
Ивану его было почти жалко. Конечно, Шаровар тот ещё говнюк, но, прислуживая Герману, он всего лишь пытался выжить. И в его словах была доля правды, многие в Красе поступили бы так же. Угроза смерти делает людей слабыми, в этом нет никакого преступления.
Однако Барин считал иначе. Он устало откинулся на спинку кресла, вытянул руку и указал большим пальцем вниз, как это делали во время гладиаторских боёв, приговаривая человека к смерти.
— Нет! — выдохнул Шаровар. — Ну нет же, Барин! Нет! — он захныкал жалобно, по-детски. — Клянусь, я буду самым верным твоим псом!
— Мне здесь псы не нужны, — проворчал хозяин Красы. — И, предавший один раз, предаст и второй.
— Пощади!
Иван ощутил дежавю. Подобную картину он наблюдал в свой первый день в посёлке, когда проходило судилище над несчастным Зубовым. Тогда всё это ему казалось какой-то глупой игрой, не вызывающей ничего, кроме недоумения. Но скоро недоумение сменилось страхом, отвращением, шоком. Теперь же, он чувствовал лишь усталость. Слишком перенасытился жестокостью. Ему хотелось, чтобы этот вечер поскорее закончился.
— Тебя заточат в ящик и закопают в поясе страха, — резюмировал Барин. — Таков мой приговор.