Краса. В поясе страха

Глава 21

«Всего лишь перевернулась очередная страница в истории Красы» — так, образно, Валентина оценила то, что случилось. Ивану её слова не понравились, слишком, по его мнению, они были циничные именно из-за этого «всего лишь». Ну да, конечно, всего лишь старухи погибли, Герман всего лишь собирался отрубить детям Барина головы, Паганини всего лишь повесился и его труп всего лишь сожрали оборотни... нет, так оценивать произошедшее — не правильно. Впрочем, Иван подозревал: проживи он больше двух столетий, как Валентина, тоже смотрел бы на всё не так, как смотрят обычные люди. Похоже, не в меру долгий срок жизни прибавляет не только знаний и мудрости, но и цинизма.

Перевернулась очередная страница. Но не до конца. Сегодня предстояло окунуться в последствия того, что натворил Герман.

Утро посёлка началось с похорон Паганини. Его останки положили в гроб, который за ночь смастерили Кулик, Санька, и Глеб, они же вырыли могилу и расчистили от снега дорожку на кладбище. Иван хоть и страдал от боли, но всё же, с помощью поддерживающего его Дубровского, присоединился к похоронной процессии. Не мог не присоединиться, считал это своим долгом перед погибшим скрипачом. Он помнил, как, будучи закованным в колодки, сидел на площади, а Паганини, дабы хоть как-то облегчить его положение, играл приятную музыку. Тщедушный, болезненно бледный парень, который никаким образом не вписывался в общую картину Красы, который в полной мере настрадался от Германа и других надзирателей, однако не потерял свою человечность, сострадание. Сейчас Ивану было стыдно, что, порой, видя издевательства, не заступался за скрипача. Понимал: стыд этот неправильный, больше похожий на неосознанное желание свалить часть вины на себя, но... сегодня ему этого хотелось, чтобы совесть сыграла роль наставника и определила его дальнейший путь, в котором абсолютно не будет места равнодушию.

Музыканты опять играли похоронный марш, теперь им никто не запрещал это делать. Вчера играли с вызовом, нервно, тревожно, а сегодня с печалью в каждой ноте. Процессия медленно двигалась по тропе, многие плакали. Иван шёл с трудом, каждый шаг отдавался болью в треснутых рёбрах и лишь зелье, которое дала Валентина, немного облегчало страдания. Когда дошли до кладбища, музыканты перестали играть, Паганини похоронили в полной тишине. Повариха Вера Ильинична положила на могилу букет из засохших, но не потерявших яркой желтизны листьев клёна, который до этого целый месяц стоял в вазе в столовой. А Полина и Карл украсили холмик венками — ещё вчера вечером смастерили их из проволоки и цветных лент. Людей в Красе никогда ещё не хоронили с подобными почестями. Даже поминки устроили, где тихо и грустно вспоминали почившего скрипача.

После полудня настал черёд кабаних. Тела старух положили на сделанные из поленьев помосты и подожгли. Огонь, будто изголодавшийся зверь, с жадностью начал пожирать мёртвых оборотней, снопы искр взметались к свинцовому небу, которое копило силы для очередного снегопада. Люди глядели на полыхающие погребальные костры без прежней скорби, вряд ли кто-то кроме Валентины жалел, что старухи людоедки отправились в мир иной. Хранительница посёлка стояла в чёрном траурном одеянии и на её глазах блестели слёзы. Она помнила, что кабанихи когда-то были красивыми крепкими девушками, спортсменками. Помнила, как их привезли сюда, и как волки оборотни во главе с Гогой издевались над ними, насиловали, унижали. Много времени прошло, прежде чем девчонок окончательно сломали. Сильные были, все с внутренним стержнем. Но, увы, даже самые крепкие стержни рассыпаются в прах под напором обстоятельств. А теперь эти бывшие девушки горят, уйдя из жизни будучи безмозглыми старухами, почти утратившими способность говорить и для которых человеческое мясо стало как вожделенный наркотик. Стоило ли их тогда, много лет назад, превращать в оборотней? Валентина множество раз задавала себе этот вопрос и с годами ответ «да» утратил свою прежнюю категоричность. А сейчас, глядя как частичка прошлого посёлка превращается в пепел, она мысленно сказала «нет». С внутренней болью сказала, с чувством вины.

Погребальные костры догорели. Люди разбрелись по домам, и Краса будто задремала, устав от похорон. А ближе к вечеру закипела работа. Надзиратели вырыли яму в поясе страха, Кулик, Санька и Глеб вкопали в землю два столба в поле между лесом и посёлком, натаскали дров. Сегодня предстояло разжечь ещё одни костры, отнюдь не погребальные. Морозный воздух наполнился каким-то напряжением. С одной стороны, все жаждали увидеть, как подручные Германа заживо сгорят, а с другой боялись этого зрелища.

Стемнело. Из терема вышел Барин в сопровождении семьи. На нём были дублёнка, валенки и пышная меховая шапка. Он с трудом на ногах держался, но помощь отвергал. До площади дошёл самостоятельно, хоть этот короткий путь и занял около пятнадцати минут. Уселся в заранее поставленное для него кресло и застыл, лишь глаза блестели да из приоткрытого рта вырывались чуть заметные облачка пара. Софья, Маруся и Мишка встали рядом, точно позируя для семейной фотографии, а за ними толпились люди, как какой-то незначительный фон. Все молчали. Пауза продлилась долго, а потом Барин с явным усилием повернул голову, будто древний больной старик, для которого каждое движение сродни пытки. Поглядел на одного из надзирателей и выдавил хрипло:

— Начинайте.

Надзиратель поклонился и скоро на площадь приволокли Хлыста, Резкого и Шаровара. Подручные Германа выглядели даже хуже, чем сам Барин, у каждого было сломано по несколько костей, рваные раны хоть и затянулись, благодаря повышенной регенерации, но всё равно у многих присутствующих вызывали оторопь и изумление: как после таких ран вообще можно выжить? Скулящего Шаровара надзиратели брезгливо швырнули на землю, где он и остался лежать, не пытаясь подняться. У него была перебинтована шея и к непрерывному скулежу добавлялись отвратные булькающие звуки.

Барин поглядел на стоявших на коленях Хлыста и Резкого.

— Скажете что-нибудь напоследок?

— Мы... мы всего этого не хотели, — прошептал Хлыст с поникшей головой. Его, как и Резкого трясло. — Не хотели. Это всё Герман, он нас заставил.

— Старая песня всех предателей, — промолвил Барин. — Как удобно, взять да свалить всю вину на другого. Только я не понимаю, вам это зачем, вы же понимаете, что я вас не прощу?