Страница 7 из 97
К Полине и Остапу подошли и встали рядом полноватая женщина и мужчина, который выглядел очень уж примечательно — высокий, тощий, с выпученными как у жабы глазами. На нём были серый пиджак, галстук бабочка и шляпа цилиндр. Эта шляпа удивила Ивана даже больше, чем допотопный кафтан Барина. А потом удивление резко сменилось злостью, потому что он заметил тех двоих, что его сюда привезли. Он встретился взглядом с глазами Шаровара. Тот ухмыльнулся, поднял руку и дёрнул пальцем, сымитировав выстрел из пистолета. Иван же мысленно нанёс ему удар в челюсть, очень надеясь, что когда-нибудь уже вовсе не мысленно выбьет толстяку все зубы.
Рядом с Иваном о чём-то шептались люди в одинаковых коричневых свитерах. Он разобрал лишь слова: «Нефига было языком чесать». Скорее всего, речь шла о Зубове, предположил Иван. Похоже, тот ляпнул что-то лишнее, потому его и приговорили к казни.
На площади объявились старухи в чёрных одеяниях. Иван насчитал двенадцать старух и отметил, что все они одинакового роста, да и сморщенные тёмные лица мало чем друг от друга отличались. Он уважал старость, но сейчас в его голове помимо воли начали рождаться уничижительные эпитеты: «отвратные, мерзкие, жуткие...» Да, это были вовсе не такие бабульки, что вечно сидели на лавочке возле его подъезда, о чём-то судача. В этих «чёрных» тётках ощущалось что-то злое, дикое. Их глаза походили на мазутные капли, сморщенные губы постоянно шевелились, выбивавшиеся из-под платков седые космы напоминали свалявшуюся пыльную паутину. Ведьмы какие-то, с внутренней дрожью подумал Иван, хотя и не верил ни в каких ведьм.
Он заметил ещё одну пожилую женщину, которая стояла возле дома с вывеской «Больница — цирюльня». Она была совсем не похожа на тех старух, что вышли на площадь. У него и язык бы не повернулся назвать её неприязненным словом «старуха», потому что выглядела она очень уж благородно: хорошая осанка, твёрдый взгляд, расправленные плечи. На ней был светлый серый плащ, волосы казались серебряными. В этой женщине чувствовались уверенность, сила. Старость бывает красивой и, по разумению Ивана, он сейчас видел этому наглядный пример.
Один из мужчин в серой форме подошёл к рамке, ударил в колокол. Барин поднял руку в приветственном жесте и заговорил:
— У нас в Красе не так много правил, за нарушение которых полагается смертная казнь. Я бы сказал, таких правил раз-два и обчёлся. И, казалось бы, выполняй их и живи себе спокойно, трудись на всеобщее благо, но нет, всегда находятся те, для кого законы не писаны, те, кто даже не задумываются о последствиях, нарушая эти законы! Вот он, посмотрите на этого субчика! — Барин с отвращением указал пальцем на трясущегося и скулящего Зубова. — Перед вами, дамы и господа, глупейший из людей. Именно из-за его глупости случилось то, что случилось. Кто-то скажет, что он просто сорвался, потерял над собой контроль, но, как по мне, это не оправдание! Категорически — нет, нет и нет!.. Все мы, порой срываемся, чего уж греха таить, но мы всё же не пересекаем ту черту, которую ни в коем случае нельзя пересекать, потому что черта эта ни что иное, как преступление!
Ивану вспомнились собрания на бетонном заводе, на которых начальство отчитывало нерадивых работяг. Так и представлялось, что Барин сейчас пожурит беднягу Зубова, влепит ему выговор, да и отпустит восвояси.
Да, всего лишь представилось. И тут же было отвергнуто, как нечто нереальное.
— Мне искренне жаль, — продолжил Барин, покачав головой. — Жаль не этого глупца, нет, разумеется... Я жалею, что приходится идти на крайние меры. Жалею, что здесь, в нашем общем доме, завелась эта гниль. Глупец, конечно же, может сказать, что раскаивается в содеянном...
— Раскаиваюсь! — завопил Зубов, вытаращив ошалелые глаза. — Я... я... я раскаиваюсь!
Барин поглядел на него как на полное ничтожество и развёл руками.
— Вот видите... говорит, что раскаивается. Но что нам с его раскаяния, когда он гнилой до мозга костей? Даже если мы сейчас его помилуем, он рано или поздно опять нарушит правила.
— Нет, нет, не нарушу! — Зубов развернулся и пополз к лестнице, то и дело отбивая поклоны. — Клянусь, Барин, не нарушу! Клянусь, клянусь!..
Один из серых отпихнул его ногой.
— Сидеть, пёс!
Зубов громко заскулил, с мольбой глядя на Барина.
«Да что ж он такого натворил? — недоумевал Иван. — Какое такое правило нарушил?»
Барин открыл двери храма, затем посмотрел на старух.
— Прошу вас, дамы, заходите.
Тёмная процессия старух пересекла площадь, поднялась по ступеням — Зубов смотрел на «дам» с ужасом — и исчезла в недрах храма. Барин закрыл двери. В воздухе повисла гнетущая тишина. Иван слышал стук собственного сердца и ему казалось, что оно колотится в каждой клетке тела — всё сильнее, сильнее. Из-за тревожного ощущения, что вот-вот должно случиться что-то жуткое, у него взмокла спина, в горле пересохло. Он вздрогнул, когда тишину нарушили крики, которые доносились из храма. В этих воплях ощущались ярость, боль.
Зубов зарыдал, пополз прочь от ступеней, но его удержали серые. Крики в храме сменилось звериным рёвом. Внутри у Ивана похолодело, ему хотелось развернуться и бежать, куда глаза глядят, словно опасность угрожала ему, а не приговорённому к казни.
Барин кивнул музыкантам и те заиграли бодрую музыку «Погоня» из фильма «Неуловимые мстители». Серые конвоиры приволокли обливающегося слезами Зубова к краю площади, подняли его на ноги и толкнули в спину.
— Беги! — с каким-то радостным азартом выкрикнул Барин, после чего распахнул двери и из храма с хриплым рёвом вырвались вепри с белёсой щетиной.
Зубов заорал и помчался прочь. Перед ним простиралось поле с чахлой травой, в конце которого, у самой опушки, темнело широкое приземистое здание.
Двенадцать вепрей выбежали на площадь — чёрные глаза маслянисто блестели, из пастей вырывался пар, с изогнутых коричневых клыков стекала слизь.
Иван остолбенел. Он видел, что у этих зверюг конечности не такие, какие должны быть у обычных вепрей, они больше походили на обезьяньи лапы или покрытые густой щетиной человеческие руки и ноги. Да, он видел это, но мозг отказывался в такое верить.