Страница 6 из 97
— Рекордсменом считается Остап, — с ехидством сообщил Кулик. — Хер его знает, как этот мелкий клоун умудрился целых сто тридцать метров по поясу страха прочапать. Меня только на пятнадцать хватило.
— Что ещё за пояс страха? — спросил Иван, хотя догадывался, о чём идёт речь.
Глеб нарисовал пальцем в воздухе круг.
— Это такая хрень, из-за которой из Красы невозможно сбежать и из-за которой всякие грибники сюда не забредают.
«Да неужели? — горестно подумал Иван. — По крайней мере, один грибник уже здесь».
— Я ощутил какой-то непонятный страх, когда меня сюда везли, — признался он.
Глеб фыркнул.
— То, что ты ощутил, это пустяк. Джип, на котором ездят Антон и Шаровар, и «Газель» ... в общем, эти машины защищены. Не знаю почему, но в них не так сильно чувствуется барьер. Можешь считать, ты ощутил лишь лёгкий укус.
Тревожные слова, но они ни на каплю не убавили решимости Ивана сбежать из этого поганого места. Да и что это вообще за пояс страха такой? Какое-то излучение? Он где-то читал, что звук определённой частоты может вызывать панический страх и галлюцинации. Даже на людях такое звуковое оружие испытывали. Но здесь откуда взяться звуковому оружию? Тут и электричества-то нет!
Санька на койке громко захрапел, при этом лицо его стало настолько умиротворённым, словно, заснув, он невероятным образом перенёсся в прекраснейшее место, сбежав от тяжёлой действительности.
— Вот же хорёк ублюдочный! — выругался Кулик. — Только зенки закроет, и уже храпит! Всегда, сука, храпит!
Он вскочил, метнулся к койке Саньки и вдарил по ней ногой.
— Подъём, урод!
Буквально подавившись собственным храпом, Санька дёрнулся и через мгновение уже стоял на полу, откашливаясь и испуганно озираясь. Кулик влепил ему оплеуху.
— Я что тебе говорил насчёт храпа?!
Санька виновато промычал что-то нечленораздельное, после чего получил ещё один шлепок по уху.
Иван уже собирался вмешаться, но его опередил Глеб:
— Хватит, Кулик! — он произнёс эти слова с металлическими нотками в голосе.
Кулик опустил занесённую для очередного удара руку и уселся на койку. Санька остался стоять, слово не решаясь сдвинуться с места. На его лице снова было дебильное выражение.
— Вот такие вот дела, — тяжело вздохнув, промолвил Глеб, будто подводя итог давешнему разговору.
Глядя на Кулика с неприязнью, Иван подумал о том, что и сам когда-то любил людей избивать. Он тогда молодой совсем был, глупый, из качалки практически не вылезал и на всех хиляков смотрел с презрением. Это было время, когда агрессия так и рвалась из него, когда драки доставляли злое наслаждение. Но всё изменилось. Он изменился и теперь ненавидел того жестокого придурка, каким когда-то являлся. Перемены в его сознании произошли не с бухты-барахты, этому поспособствовала одна трагическая история, о которой он не любил вспоминать, но, порой, намеренно возрождал её в памяти, чтобы в очередной раз твёрдо сказать себе: «Я теперь другой! Тот мудак, которым я был, остался в прошлом!» Иван не раз слышал слова, что люди не меняются. Чушь собачья. Ещё как меняются, когда обстоятельства пробуждают совесть и жгучее чувство вины. Совесть умеет вправлять мозги — если она вообще, конечно, есть.
— Ты чё пялишься?! — глаза Кулика угрожающе блеснули.
Иван, рассудив, что этот тип явно высокого о себе мнения, открыл было рот, чтобы бросить ему крепкое словцо, но его отвлёк резкий звон колокола снаружи.
Глеб поднялся с табурета.
— Время казни, — сказал он, а затем пояснил специально для Ивана: — Зубова будут казнить. Это, кстати, взамен него тебя сюда привезли. Пойдём, на площади все должны присутствовать.
— Эх! Хоть какое-то развлечение! — с какой-то фальшивой бодростью произнёс Кулик. Он и Санька подошли к вешалке, натянули сапоги, надели куртки. — Не каждый день здесь людей живьём сжирают!
У Ивана холодок пробежал по спине. Ему почудилось, что все эти люди полные психи, а потому сами не ведают, какую ахинею несут. Казнь? Пожирание живьём? Что за бред?! Впрочем, что-то ему подсказывало, что это вовсе не бред, потому и бежал по спине холодок, потому и не хотелось до жути идти ни на какую площадь.
Глеб хлопнул ладонью по его плечу.
— Я тебе говорил, Иван, это поганое место. Привыкай.
***
На площади собирались люди; на верхней ступеньке лестницы, ведущей к дверям храма, стояли Барин и его семья; у подножья лестницы топтались трое мужчин в серых униформах с плёнками на поясах, а возле них ползал на коленях и что-то бормотал парень лет двадцати. Его била сильная дрожь, во взгляде помимо страха проскальзывало удивление, словно он не понимал, как вообще тут очутился и что происходит. На нём была какая-то бесформенная, покрытая бурыми пятнами рванина, из рассечённой щеки сочилась кровь, под глазами темнели синяки.
«Неужели бедолагу действительно собираются казнить?» — подумал Иван с недоумением. У него всё это в голове не укладывалось. Будто в тёмное средневековье попал. Он посмотрел на лица собравшихся на площади людей и в основном увидел в них ту же, словно бы въевшуюся в кожу усталость, что была у уже знакомых ему работяг.
Четверо каких-то бесцветных мужчин стояли в стороне от остальных. Музыканты. Музыканты? Похоже на то, рассудил Иван, ведь у одного в руке была скрипка, у другого труба, у третьего на плечах висел аккордеон, а четвёртый нервно постукивал по ладони флейтой.
Иван перевёл взгляд на молодую женщину, которая стояла рядом с мелким плешивым мужичком, тем самым, что выкрикнул: «Приветствую новую рабочую силу!». Остап, вспомнил Иван его имя и ещё припомнил, что этого коротышку и Шаровар, и Кулик почему-то называли клоуном. Женщине было лет тридцать. Красивая, с чёрными вьющимися волосами, стянутыми алой повязкой на цыганский манер. Одета она была в потёртый, застиранный джинсовый комбинезон, по меньшей мере, на размер больший, чем требовалось для её точёной фигуры.
— Полина, — пояснил Глеб, проследив за взглядом Ивана. — Танцовщица. Она здесь уже два года.
— А ты? — поинтересовался Иван. — Сколько ты здесь?
— Пять лет, — последовал мрачный ответ, — но, кажется, я тут уже лет сто.