Краса. В поясе страха

Глава 17

Голова трещала. А ещё этот мрак непроглядный. Очнувшись, Иван с трудом вспомнил, что он зашёл в баню, а потом... Его что, по башке треснули? Надзиратели? Похоже на то. Но на черта им это было нужно?!

— Твою ж мать! — он прижал ладонь к «шишке» на затылке. Больно. Хорошо вдарили, сволочи.

— Эй, — раздался голос Остапа. — Это ты, Иван?

— Угу. Тебя тоже, что ли?

— Тоже. И меня, и Глеба, и... тут ещё кто-то, ни черта не видно. Связали ещё, чтоб их. Руки совсем затекли. Есть мысль, что происходит?

— У надзирателей, похоже, крышу снесло, вот какая у меня мысль, — отозвался Иван. Он заворочался, подтянул ноги, сел, покрутил головой, разминая шею.

— Резкий мне по башке вдарил со всей дури, — пожаловался Глеб слабым голосом и застонал. — Вдарил, а я не... не потерял сознание. Он опять вдарил. Тут уж я... За что меня-то? Я ведь скоро одним из них стану.

— Кто о чём, а вшивый о бане, — проворчал Остап. — Делать что-то надо. Чует моё сердце, в посёлке какая-то херня нездоровая творится. Я, когда очнулся, услышал, как кабанихи ревут. Их рёв я ни с каким другим не спутаю. Такое ощущение, что старух на куски рвали. Не уверен, что они вообще ещё живы.

Иван с тревогой подумал о Полине. Как она там? Не пострадала ли? Остап прав, нужно что-то делать! Напрягся, попытавшись разорвать путы. Нет, крепко связали, умело. Значит, надо чем-то верёвки перерезать. Но чем? Да уж, задачка!

— Герман, мудила, — в голосе Остапа сквозила злость. — Сто пудов всё это он затеял. Наверняка планы давно вынашивал, ждал удачного момента. И дождался. Барин сейчас против него не попрёт, сил не хватит.

— Что ты несёшь? — возмутился Глеб. — Хочешь сказать, Герман решил Барина сместить? Нет, быть такого не может! Не верю. Он не посмел бы. А как же вызов на бой? В посёлке испокон веков власть в бою завоёвывалась, по закону. А Валентина? Она ведь такого не потерпит!

Остап фыркнул.

— И что она сделает? В крысу Германа превратит? Не преувеличивай её возможности. Скорее всего она сейчас как мы взаперти сидит.

Раздался отборный мат, который сначала был слабый, но скоро превратился в яростный поток. Все поняли, что это очнулся Кулик. Объяснять, что к чему ему не стали, а он и не требовал, видимо верно расценив ситуацию.

— Иван, — позвал Остап. — Ты вроде бы возле печки сидишь. Она кирпичная, углы острые. Попробуй верёвки перетереть.

Отличная идея. Иван выругал себя за то, что ему самому это в голову не пришло. Руки были связаны за спиной и сей факт усложнял задачу. Пришлось повозиться, но в конце концов верёвки перетереть удалось. Теперь оставалось разобраться с путами на ногах. Он поднялся, допрыгал до стенки, нащупал окошко и, надеясь, что шум останется незамеченным для надзирателей, ударил локтем по стеклу. Большинство осколков выпало наружу, но некоторые, острые точно ножи, остались в раме. Один из них Иван осторожно вынул и разрезал верёвки на ногах, ощутив себя невероятно смекалистым парнем. Через несколько минут и остальные узники уже были освобождены от пут. Попытались открыть дверь — не вышло. Навалились на неё, упираясь ногами в дощатый пол, закряхтели от усилий, однако результат был тот же — нулевой. И что же делать? Окошко слишком маленькое, ребёнок не пролезет, дверь — заперта, причём конкретно. Но даже если бы каким-то чудом удалось выбраться, что ждёт их там, снаружи? Ответ был очевиден — ничего хорошего.

В сердцах Иван ударил ладонью по стене и опустился на пол. Ему невыносимо хотелось действовать, вот только эта чёртова баня не позволяла, он буквально слышал её подлый голосок: «Сиди и не возбухай. Ты мой узник!» Воображение рисовало страшные картины: надзиратели, которые волокли избитую до полусмерти Полину по грязной улице, Герман, бьющий кнутом Марусю и Софью... Проклятое воображение, и без него паршиво так, что дальше некуда.

— Тупик, — подвёл итог Остап. — Теперь нам остаётся только ждать.

Ждать. Для Ивана это было сродни пытки. Да и чего ждать-то? Эта неопределённость точно кислота душу разъедала.

***

Барин в колодках. Больной, униженный. Это зрелище вызывало у Германа злобный восторг. Сколько раз он рисовал в своей фантазии подобную картину и вот наконец фантазия стала реальностью.

Хлыст, Резкий и Шаровар согнали на площадь всех, кто не был заперт. Работники кухни нервно переминались с ноги на ногу, повариха Вера Ильинична изо всех сил старалась не разрыдаться, Санька изумлённо хлопал глазами, музыканты стояли мрачные точно кладбищенские статуи, Паганини дрожал от холода, прижимая к груди скрипку, Полина и Карл держались за руки, с болью и страхом гадая, куда мятежные надзиратели упрятали Ивана и Остапа.

Герман, помахивая кнутом, прошёлся взглядом по лицам людей.

— Ну и какого, спрашивается, хера вы такие унылые, а?! У вас что, какое-то горе приключилось? Музыканты, мать вашу, а ну играйте! Что-нибудь весёлое!

Приказ исполнен не был, никто из музыкантов даже не пошевелился.

— Не понял? — Герман не смог скрыть удивления, его густые брови поползли вверх. — Вы что, падлы, оглохли?! А ну играть, я сказал!

Для убедительности он взмахнул кнутом, но результат был тот же — тишина. Лишь Барин стонал в колодках, находясь в бреду. Что за фигня такая творится? Герман искренне не понимал, почему эти людишки решили встать в позу. Совсем страх потеряли? Ну ничего, это исправимо. Он зыркнул на своих подручных.

— Принимайтесь за дело!

И посыпались удары. Резкий с Хлыстом будто бы только и ждали, когда их лидер отдаст именно этот приказ. Били музыкантов и кнутами, и ногами, при этом рыча по-звериному и всё сильнее входя в раж.

— Да что же вы творите, ироды! — не выдержала Вера Ильинична, за что и ей досталось — кончик кнута рассёк щёку.

Пока шло избиение, Герман громко обратился к остальным, указав на Барина.

— Я так понимаю, вас всех это не радует. А вы забыли, как чёртов медведь вот так же сажал вас в колодки?! Забыли, как он скармливал людей кабанихам?! А теперь что же, вам его жалко стало? И кто вы после этого? — он подошёл к Саньке, ткнул ему пальцем в грудь. — Забыл, как он приказал тебя к дереву в поясе страха привязать? То, что ты теперь полный дебил — это его заслуга! — повернулся к одной из кухонных работниц. — А тебе он однажды десять плетей выписал, не посмотрев, что баба. Все от него страдали! Все! А теперь у него нет больше власти. Так чего же не радуетесь, суки? Чего, я вас спрашиваю, рожи кривите?