Страница 58 из 97
Из окон избы уже вовсю валил дым. Старухи кашляли, хрипели, выкрикивали проклятья и молили о пощаде, на пороге гибели вдруг вспомнив человеческий язык. Одна из них, с трудом превратившись в вепря, принялась бросаться на дверь, расталкивая и калеча своих сестёр. Доски трещали, но не ломались. Вокруг избы с довольным видом расхаживали подручные Германа, они наносили удары хлыстами всякий раз, как в оконных проёмах возникали искажённые мукой лица кабаних, не позволяя сделать даже малейшего глотка воздуха.
Из столовой вышли кухарки, однако идти и выяснять, что происходит, не решились. Ошеломлённые театральные глядели в окна. Вряд ли кому-то из них было жалко кабаних, сожравших за свой век немало людей, но то, что творилось сейчас на улице всеми однозначно расценивалось, как полнейший беспредел. И хуже всего было непонимание происходящего. Почему? За что? Чего ещё ожидать? Будь эти вопросы каплями дождя, в посёлке уже началось бы наводнение.
На крыльце показались София с Марусей. Сообразив, что дело плохо, они забежали обратно в терем.
— Резкий, Шаровар, за мной! — отдал приказ Герман. — Хлыст — здесь останешься.
За ним последовал только Резкий, Шаровар хоть и пытался подняться, но не смог — ноги не слушались, словно кости в них превратились в желе. Герман бросил на него уничижительный взгляд, решив, что припомнит тому его слабость. Накажет. Десять ударов плетью будет в самый раз, пускай все знают, что приказы нового хозяина нужно выполнять, даже если на это сил нет. Ползком, на последнем издыхании, но выполнять!
— Прикажи потом, чтобы тебе гестаповскую форму сшили! — снова подал ехидный голос волк галлюцинация. Теперь он обосновался на крыше больнички. — Она тебе будет в самый раз! И усики мелкие отрасти, а потом преврати этот посёлок в концлагерь!
— Захочу и превращу, — прошептал Герман.
Поднимаясь на крыльцо, он с силой впечатывал ноги в ступени, чтобы Барин слышал, как приближается новый хозяин. И боялся! Теперь хотелось всё делать громко, мощно. Словно разрушительная стихия обрушилась на Красу, дабы уничтожить всё старое, лишнее, надоевшее.
Именно с такой стихией Герман себя ассоциировал, когда вместе с Резким вломился в терем, ударом ноги вышиб дверь в прихожей и ввалился в гостиную, успев за столь короткое время войти в начальную стадию обращения. У него вытянулось лицо, приобретя звериные черты, в глазах заплескалось расплавленное золото, блеснула слюна на волчьих клыках, ногти превратились в коричневые изогнутые когти. Тело раздалось, мышцы вспучились, чёрная униформа не порвалась и не разошлась по швам лишь потому, что была достаточно просторной, с эластичными вставками, сшитой с учётом того, кому она предназначалась.
Барин стоял в халате посреди комнаты, глядел исподлобья, не выказывая страха. О том, в каком он плачевном состоянии говорили нездоровый блеск в глазах, мокрые от пота лицо и шея, лёгкий тремор в руках, который хозяин Красы пытался сдержать, крепко сжав кулаки. Из-за его ног выглядывала сердитая мордашка Маруси. Софья топталась рядом и в отличие от мужа выглядела она растерянной, испуганной, её взгляд метался с Германа на Резкого, будто вопрошая: зачем вы здесь?! Зачем?!
— Твоё время прошло, Барин! — прорычал Герман. — Теперь я здесь хозяин!
Он собирался разразиться обвинительной речью — сильной, пафосной, — однако все нужные слова странным образом поменялись на только что произнесённые. Его бесило, что Барин такой спокойный. Где паника в глазах? Где мольба?
— Значит ты решил сместить меня не по закону, без вызова на бой, — Барин скрестил руки на груди, став как будто немного внушительнее.
— В жопу твои законы! — Герман сделал пару шагов вперёд, держа когтистую лапу возле своей морды. — Да и какой из тебя сейчас боец? Ты даже не сможешь обратиться. Посмотри на себя, ты слабый, ни на что не способный. А ждать, когда твои раны заживут, я не собираюсь.
— Трус! — выкрикнула Маруся.
— А ну закрой пасть! — оскалился Герман.
Софья поспешно прижала дочку к себе, зажала ей рот ладонью. Ноздри Барина вздулись, заходили желваки.
— Не смей, мразина, так разговаривать с членами моей семьи! Лидером себя возомнил? Да какой из тебя лидер? Так, шавка подзаборная. Забыл, как ползал передо мной на брюхе и клялся в вечной верности? Ты мизинца моего не стоишь! — гордыня полностью взяла верх над показным спокойствием. — И ты даже сейчас меня боишься. Я чую твой страх!
Морда Германа расползлась в хищной улыбке, впрочем, это была чистой воды маскировка истинных чувств — страха, неуверенности. Барин попал в точку, в самое, мать его, яблочко.
— А ты ведь и вправду боишься, — услышал Герман свой собственный голос за спиной. Галлюцинация! Только её сейчас и не хватало! — Боишься Барина даже такого, беспомощного. Впрочем, иного я от тебя и не ожидал. Он прав, ты и мизинца его не стоишь.
— Врёшь! — взревел Герман, наплевав на то, что отвечает несуществующему зверю. И рёв этот не придал храбрости, нет, но затемнил рассудок безумием. В ушах загудело, виски сдавило, в груди что-то заполыхало и, почти ничего не соображая, оборотень раззявил пасть и ринулся к Барину.
Вскрикнула Софья, отпрянув к окну и увлекая за собой Марусю. Барин напрягся, изо всех сил пытаясь обратиться в медведя, на его ранах разошлись швы, лопнули сосуды в глазах. В следующую секунду он был сбит с ног, подмят, волчьи когти разодрали щёку, скулу. В припадке ярости Герман уже собирался вонзить клыки ему в горло, но возглас Резкого привёл в чувство:
— Хватит! Мы не так всё собирались сделать!
Герман застыл, вытаращив жёлтые буркалы на поверженного Барина. Пенистая слюна стекала с подбородка, с каждым хриплым выдохом из пасти вырывались волны жара.
— Не так, — повторил Резкий, положив руку ему на плечо. — Не так собирались всё сделать.
Маруся вырывалась из рук матери, кричала, что убьёт сволочь, убьёт, убьёт. А Софья, рыдая, умоляла её не обращаться в медвежонка, потому что всё будет только хуже. В конце концов девочка умолкла, обмякла, взгляд стал отстранённым, в нём больше не было ни злости, ни боли. Она словно бы ушла в себя, спрятавшись от всего этого кошмара.
Герман поднялся, слизнул с когтей кровь и мысленно поблагодарил Резкого за то, что тот вовремя его остановил. Прикончить Барина, разумеется, очень хотелось, но не так. Медведь должен долго страдать перед смертью на глазах у всех обитателей Красы. Долго! Страдать! И мечтать, чтобы его жизнь оборвалась! Таков был изначальный план. И он осуществится.