Страница 57 из 97
— Короче, жирдяй, — Герман указал на него пальцем, словно острой пикой пригвоздил, — будешь делать то, что я прикажу. Теперь я здесь власть. Если хоть чуть-чуть разозлишь меня, мы тебя заживо сожрём. Усёк?
Шаровар лихорадочно закивал, выплеснув на стол остатки чая. Герман мог бы не терять время на это ничтожество, но очень уж хотелось, чтобы в осуществлении плана участвовал ещё и человечишка, пускай даже такая ссаная тряпка, как Шаровар. Это символ того, что перемены уже наступили и теперь у него, нового хозяина посёлка, есть свои собственные рабы. Точнее, раб. Один. Пока один. Как бы то ни было, а самолюбие это тешило не слабо, да и в поддержании боевого духа помогало.
А боевой дух должен оставаться на высоком уровне. Особенно теперь, когда настала пора переходить к самой радикальной части плана.
— Топай за нами, — приказал Герман.
— Как скажете! — поклонился Шаровар. Обычно с подобным подобострастием он к надзирателям не обращался, однако сейчас всё внутри него буквально кричало: «Нужно быть очень, очень покладистым и услужливым!» Происходило что-то ненормальное, и лучше всерьёз воспринимать слова Германа: «Теперь я здесь власть». Впрочем, в то, что случился переворот, Шаровар не мог поверить, слишком уж это было невероятно.
Он шустро натянул сапоги, влез в телогрейку и, будто послушная собачонка, засеменил за надзирателями.
Зашли в сарай возле казармы, взяли заранее приготовленные доски, гвозди, молотки, пропитанную маслом ветошь и двинулись к избам старух. Герман с досадой увидел две жёлтые точки над теремом. Глаза. Паскудная галлюцинация вернулась, волчара стоял на покатой крыше рядом с флюгером и, мать его, улыбался как долбанный Чеширский кот. Герман достаточно хорошо видел в темноте, чтобы отчётливо разглядеть эту улыбку.
«Не обращать внимание!» — наказал он себе, помимо воли, сменив одну мантру на другую, не столь приятную.
К вечеру старухи всегда становились сонными, вялыми, туго соображающими, а потому согнать их в одну избу не составило большого труда. Нужно было только повторять им, дескать, это указание Валентины, и они точно тупые овцы шли в ловушку — хранительница для них намного авторитетней Барина. И вряд ли хотя бы у одной кабанихи возникли подозрения, что что-то не так. Звериная натура в этих женщинах давно вытеснила человеческую, а вместе с ней уничтожила и логику со здравым смыслом.
Забеспокоились старухи только тогда, когда надзиратели принялись споро приколачивать доски к дверному косяку, блокируя выход. Из избы донеслись нечленораздельные выкрики, что-то с грохотом упало, к крохотным оконцам прильнули тёмные морщинистые лица.
— Что происходит?
Полине пришлось выкрикнуть эти слова, чтобы быть услышанной за стуком молотков. Она стояла у порога театра, за ней в дверном проёме маячили фигуры Карла и Паганини.
— Шаровар! — рявкнул Герман. — Иди разберись с ними! Живо!
Толстяк бросился исполнять приказ. От страха его подташнивало, больше всего ему сейчас хотелось спрятаться, затаиться, переждать, но... теперь уже поздно. Сбежишь, спрячешься — и кранты. Герман этого не простит.
— В... внутрь все! В... внутрь! — слова предательски застревали в глотке.
Полина шагнула ему навстречу.
— Что творится, Шаровар?!
— Н... ничего, ничего не творится! — он чуть не плакал. — Заходи обратно! Мы просто выполняем приказ Барина!
Какого лешего он это ляпнул? Знает ведь, что Барин тут ни причём! Чего только не скажешь с перепугу. Его ноги дрожали, по спине пробегали мурашки, обвисшие щёки покрылись пунцовыми пятнами. Никогда ещё Шаровар не чувствовал себя таким несчастным, стук молотков ему казался необычайно острым, каждый удар — будто шилом в мозг.
— Убирайся! Все убирайтесь! — сорвался он на визг и набросился на Полину с кулаками. Нанёс несколько хаотичных ударов, втолкнул в дверной проём, захлопнул дверь и встал у порога как чрезмерно нервный страж, с ужасом и недоумением глядя на то, что творят надзиратели.
Из избы уже доносился нечеловеческий рёв, разбились стёкла в окнах. В старухах окончательно пробудилось звериное чутьё, и оно говорило, что грядёт что-то страшное.
Герман всегда терпеть не мог кабаних и не понимал, какого рожна Барин их содержит. Это же тупость. Они в посёлке самые бесполезные. Помогают оборонять Красу? Так уж лучше волков побольше создать, чем полагаться на этих древних развалин. Давно нужно было от них избавиться. Они точно язвы позорные. В новом мире им не место!
— Вам здесь не место, суки! — процедил, вынув из кармана спичечный коробок.
— Ну давай, сделай это! — выкрикнул с крыши терема волчара. — Грохни старых кошёлок, покажи всем, какой ты герой!
Галлюцинация притупляла остроту момента, но тут уж ничего не поделаешь, приходилось терпеть. Злиться, но терпеть. Заскрежетав зубами, Герман поджёг ветошь, протолкнул её в окно, опалив покрытое седой кабаньей щетиной лицо одной из старух и услышав многоголосый, какой-то ненормально ровный ор, словно обречённые на смерть женщины решили напоследок исполнить мрачную арию, взяв для начала долгую низкую ноту. Хлыст и Резкий принялись поджигать и пихать в другие окна горящие тряпки. Делали они это радостно, наслаждаясь процессом и подначивая друг друга. Так хулиганистые детишки творят всякую непотребную хрень, будучи убеждёнными, что взрослые об этом не прознают и наказания не последует. Постоянная холодная суровость этих надзирателей уступила место развязности, скорее даже игривой дурости, и со стороны могло бы показаться, что они пьяные. Отчасти это была правда, они действительно опьянели от ощущения вседозволенности.
Едкий запах дыма омрачил чистоту вечерней свежести. Дым — это именно то, что было нужно. Герман всё просчитал, старухи должны задохнуться, не сгореть. Вряд ли избу охватит огонь из-за вороха чадящих тряпок, но, если всё же пожар начнётся — колодец рядом.
Обхватив голову руками, Шаровар опустился на землю, ноги слишком ослабли, чтобы удерживать столь жирную тушу. С губ почти беззвучно срывалось:
— Не надо, не надо...
Его больше пугала не жестокость происходящего, а собственная роль в этой жестокости. А уж когда подумал о возможных последствиях, больше не смог сдерживать тошноту, выблевал всё содержимое желудка и, жалея себя и пуская слюни, принялся ползать в этой блевотине, буквально олицетворяя всех чмошников мира.