Страница 55 из 97
И только когда приехали в старый район Шатуры, Илья Ильич перестал на всё смотреть критично. Нахлынули воспоминания. Вон школа, в которой он учился — свежевыкрашенная, с новыми пристройками. Но она виделась ему сейчас такой, кокой была раньше, в годы его детства и юности. А вон небольшой сквер, где он, влюблённый до умопомрачения, впервые поцеловал девушку. Её звали Лиля. Был месяц май, сирень цвела и благоухала. Тогда жизнь ему казалась прекрасной, от посёлка оборотней его отделяли года.
— Останови здесь, пожалуйста. Хочу пройтись.
Желание было исполнено. Покинув автомобиль, Илья Ильич закрыл глаза, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.
— Тот же запах.
Антон даже спрашивать не стал, что за ароматы учуял доктор, он сам ощущал лишь запахи сырости и прелой листвы. Похоже старики способны чувствовать то, чего нет, но было когда-то. По этому пути их ведёт память.
Они не спеша пошли по мокрому тротуару. Антон прихрамывал, опираясь на трость. Нога болела, но терпимо. По крайней мере, он был уверен, что сможет догнать Илью Ильича, если тому взбредёт в голову «смазать лыжи» и рвануть, куда глаза глядят. Впрочем, в это не верилось совершенно. Доктор так не поступит хотя бы потому, что не захочет подставлять его, Антона. Краса не смогла уничтожить в нём человека чести.
Пройдя вдоль забора детского садика, они вошли во двор, стиснутый с двух сторон пятиэтажками.
— Мой дом, — Дубровский уставился на окна четвёртого этажа. Губы задрожали. — Надеюсь, сейчас в моей квартире живут хорошие люди. Какая-нибудь многодетная семья.
— Можем подняться, узнать, — предложил Антон.
— Нет, не нужно. Не хочу разочаровываться. А многодетная семья... пускай она останется в моём воображении.
Он улыбнулся, закрепив в сознании образ «хороших людей», и окинул взглядом двор. Всё здесь изменилось. Другие качели, другие скамейки, другая детская горка. И больше не было той берёзы, на которой он в детстве перочинным ножиком вырезал свои инициалы. Время и люди стёрли все следы мальчишки по имени Илюшка, что носился по этому двору со своими друзьями с утра до вечера, до того момента, когда родители не выходили на балкон, чтобы громогласно позвать своих чад. Как эхо из далёкого прошлого до него донёсся голос мамы: «Илюша, домой!» И так тоскливо стало, одиноко. Остался ли в этом дворе хоть один человек, кто бы его помнил? Вряд ли.
— Может, в кафешке какой-нибудь посидим? — спросил Антон. — А потом — в кино.
— Да, кафешка — это хорошо, — кивнул Дубровский, сглотнув подступивший к горлу горький комок. — Я бы съел мороженого. Сейчас продают сливочное мороженое в вафельных стаканчиках?
Антон рассмеялся.
— Конечно, Илья Ильич. Мир не до такой степени изменился.
Они посидели в маленьком уютном кафе, а потом отправились в кинотеатр. Показывали фильм «Парк юрского периода». Дубровский глядел на происходящее на экране завороженно, как на проявление чего-то чудесного. Динозавры были такими реалистичными! Антон пояснил, что это компьютерная графика, но для Ильи Ильича эти слова ровным счётом ничего не значили. Он просто смотрел, наслаждался и почти верил, что в фильме запечатлены настоящие доисторические монстры. Ему нравилось в это верить. Когда пошли титры, Дубровский вдруг разрыдался, спрятав лицо в дрожащих ладонях, будто плотину прорвало.
— Тридцать лет, — сквозь всхлипы произнёс он. — Тридцать чёртовых лет!
Антон положил ему руку на плечо. Нужно было что-то сказать, но что? В голове крутилась всякая банальная чушь, вроде: «Всё хорошо, Илья Ильич. Всё хорошо». Уж лучше молчать. Да и какие вообще слова способны утешить старика, у которого украли три десятилетия и который только сейчас в полной мере это осознал? А в ближайшее время, ему, Антону, верному слуге Барина, предстояло привести в посёлок ещё людей. Похитить, вырвав из привычной жизни, и доставить. И когда-нибудь эти люди, так же, как и Дубровский, будут оплакивать украденные у них годы. Если, конечно, доживут до такого момента.
***
Шаровар выгрузил из «Газели» на поддон десять коробок с тортами, букет красных роз, а затем с торжественным видом вытащил из кузова ещё одну коробку, самую большую.
— А это лично от меня! — заявил он Ивану, который всё это время стоял, скрестив руки на груди и помогать толстяку не собирался, благо его никто и не заставлял. — Я тут подумал... а давай забудем все наши ссоры? Как говорится, кто старое помянет... Считай, я уже забыл, что ты мне зуб выбил и нож к горлу приставлял. Ну и ты зла на меня не держи.
Иван не смог сдержать усмешку: жирный ублюдок решил подстраховаться. Чует, куда ветер дует, понимает, что с теми, кому благоволит Барин, лучше быть в хороших отношениях.
— Я ведь не плохой человек, — наивно оправдывался Шаровар. — Заносит просто меня иногда. А так я всех людей в Красе очень даже уважаю, — он протянул коробку, заискивающе улыбнувшись, дескать, прими от меня этот дар. Пожалуйста!
— Ну, давай посмотрим, что за торт ты купил, — с притворно добродушным видом Иван развязал тесьму, открыл коробку. — Да, ничего так. Красивый.
— Свеженький! — засиял Шаровар. — Полторы штуки за него отвалил!
— Серьёзно? Целых полторы?
— Ага. Лучший выбрал. Ну так что, между нами теперь всё ровно? Мир, дружба, жвачка?
Иван почесал затылок, прищурил глаз, как снайпер перед выстрелом, затем приложил ладонь ко дну коробки и впечатал торт в лицо Шаровара.
— Не друг ты мне, свинота. И никогда не станешь.
Иван не был человеком злопамятным, однако прощать того, кто называл его рабом, он не собирался. Ему давно хотелось выбить Шаровару ещё один зуб, но тортом в морду — это тоже неплохо. Хотя торт было жалко, вкусный, наверное.
Оставив толстяка счищать крем с лица и отряхиваться, он взял четыре коробки и отправился раздавать гостинцы. Три торта он собирался занести своим, работягам. Три — театральным, и три — сотрудникам столовой. А один решил оставить на крыльце терема — это для Маруськи и Софьи. А что касается букета... его Иван решил приберечь до вечера. Он не был в этом большим экспертом, но ему казалось, что дарить девушкам цветы лучше по вечерам. Так романтичней.
Иван услышал, как за спиной принялся чертыхаться Шаровар, и улыбнулся. Настроение было превосходным, и он не видел ни единой причины, отчего оно могло сегодня ухудшиться.
***
Вот и вечер. Герман и его приятели Резкий и Кнут стояли возле пруда, глядели на посёлок плотоядно, словно намереваясь сожрать его целиком вместе с домами и всеми обитателями.