Страница 54 из 97
«Уже скоро!» — думал Герман, сидя на скамейке в яблоневом саду и глядя на посёлок так, словно уже стал здесь хозяином. Барин распорядился сделать сегодняшний день выходным. Что ж, это к лучшему, не нужно надзирать за работягами, можно без суеты ещё раз поразмыслить над планом переворота, попробовать найти его слабые места. Со своими двумя приятелями, Резким и Кнутом, Герман договорился. Они поддержат, в них он не сомневался. С остальными тремя надзирателями было всё сложнее. Законы Барина им тоже не слишком-то нравились и в будущем они наверняка с радостью примут перемены, но сейчас доверять этим не слишком надёжным оборотням означало бы пойти на большой риск. Нет уж, лучше перестраховаться и попросту временно их изолировать.
Что вообще может пойти не так?
— Да что угодно! — услышал он свой собственный голос со стороны. — Всего не предугадаешь. Одна ошибка, и ты в глубокой жопе.
С кислым выражением на лице Герман покосился на лежащего возле скамейки крупного волка — шерсть в колтунах, глаза гноятся, зубы почти коричневые. Только что зверя тут не было, он возник словно бы из неоткуда. Как вчера ночью, вернее, под утро, часа через три после встречи с Циркачом. Чёртова галлюцинация! Волк, да ещё говорящий, как те животные из Диснеевских фильмов, которые Германа всегда почему-то сильно раздражали. В прошлый раз зверюга заявила: «Я — это ты». Что за херня? Может, галлюцинация случилась из-за избавления от чувства долга? Как наказание? А возможно, Циркач всё же сотворил пакость и что-то сделал с рассудком?
Впрочем, всё могло быть куда проще — нервы. Если так, то словоохотливый волк — явление временное. Уже завтра, ну, быть может, послезавтра галлюцинации прекратятся, потому что жизнь войдёт в новое русло и нервное напряжение останется в прошлом.
— Что молчишь, урод? — волк ощерился, как-то совсем по-человечески провёл языком по зубам. — Давай, поговори со мной. Расскажи, каково это быть сучкой Циркача. А ведь неплохо он тебя развёл, согласись? Развёл, как щенка. Наплёл всякой хрени, а ты и повёлся.
— Заткнись! — прошипел Герман и тут же осёкся, стиснул челюсти, решив, что зверюга больше ни слова от него не услышит. Разговаривать с галлюцинацией — это верх тупости.
Волк поднялся, не спеша обошёл скамейку и уселся напротив Германа. В жёлтых с красными прожилками глазах горело презрение.
— Думаешь, сместишь Барина, и все станут глядеть на тебя, как на героя? Да как бы ни так! Для оборотней и людей Красы ты всегда будешь куском говна. И вторым Гогой тебе никогда не стать. Тот хоть и был кровавым тираном, но он не якшался с врагами. В историю этого посёлка ты войдёшь как предатель, попомни мои слова, утырок.
Да что ж это за галлюцинация-то такая?! Трындит и трындит! Причём, полную чушь несёт, оскорбляет! Герману, разумеется, хотелось возразить, ответить резко... Но нет, решил молчать, значит ни слова не произнесёт! Фальшивый волк даже внимания его не заслуживает!
Впрочем, отвлечь внимание от болтливой твари как раз и не получалось, обвинительный голос, казалось, проникал прямиком в мозг, минуя уши:
— Ты только и можешь, что пожирать слабых, людоед! Больного бомжа сожрал, девушку... прям герой! Сучка Циркача! Сучка Циркача! — совсем уж как-то по-детски принялась дразниться галлюцинация. — Циркач давно мечтал о такой послушной сучке!
Герману пришлось приложить немалые усилия, чтобы не вскочить и не пнуть эту тварь. Достала уже эта сволочь, хоть вой!
Но вместо него завыла галлюцинация и выглядело это как натуральная издёвка.
«Проваливай, скотина! — мысленно закричал Герман и безрассудно ударил себя ладонью по голове в попытке встряхнуть мозги и развеять подлое наваждение. — Проваливай, проваливай! Оставь меня в покое!»
Вой сменился хриплым каркающим смехом — так могли бы смеяться туберкулёзники на последней стадии болезни. После того, как Герман хлопнул себя по лбу ещё несколько раз, волк заявил:
— Не старайся. Я буду приходить и уходить, когда мне вздумается. Мы теперь с тобой навсегда.
***
Джип выехал с растрескавшейся бетонки на дорогу, ведущую вдоль опушки. Справа располагался пустырь, за которым в туманной дымке виднелись очертания многоэтажек.
У Дубровского перехватило дыхание. Такой простор! Даже немного страшно стало. Впрочем, приступ агорафобии быстро сменился восхищением. В сознании закружились обрывки каких-то детских стихов, которые Илья Ильич учил ещё в начальных классах.Закружились и унеслись вдаль, оставив после себя лёгкую грустинку.
— Красиво.
— Вы о чём, Илья Ильич? — удивился Антон.
— Пространство. Три десятилетия я выходил из больнички, глядел вдаль и взгляд упирался в деревья. Такой простор я видел только во сне.
— Ну ничего. Сегодня вы увидите много такого, чего давно не видели. Сегодня ваш день, док.
— Спасибо, Антон. А ты можешь отвезти меня в старый район Шатуры? Я жил там когда-то.
— Без проблем. Буду только рад.
Минут через пятнадцать автомобиль въехал в пределы города. Дубровский с любопытством разглядывал стройные ряды четырнадцатиэтажек, яркие детские площадки, парковки, магазины. Всё для него было ново, необычно, даже небо казалось другим, не таким, как в Красе. Он не понимал, что это за круглые штуки торчат над крышами зданий и возле некоторых окон. Что это за странные металлические ящики? Про спутниковые антенны и кондиционеры ему, разумеется, ничего не было известно. Он много читал, но все книги, которые были в посёлке оборотней, датировались ещё прошлым веком, доставлять современную литературу Антону и Шаровару запрещал Барин. Из этих книг Илья Ильич не мог узнать ничего нового о жизни за пределами пояса страха. Конечно, кое-что об этой самой жизни рассказывали новенькие, но Дубровский отчего-то подобные рассказы воспринимал с недоверием, а порой и вовсе отказывался их слушать, будто чего-то боялся.
И вот теперь он собственными глазами видел этот мир. Не всё ему нравилось. От однотипных многоэтажек, по его мнению, веяло холодом и какой-то скучной стандартностью, а автостоянки и супермаркеты так и вовсе казались уродливыми, лишними. На разросшийся родной город он глядел взглядом ревнивца, вернувшегося домой и обнаружившего, что с женой что-то не так.