Страница 50 из 97
— Нет, — выдавил Иван, отодвинув тарелку. — Простите, Барин, но стать оборотнем, это означает забыть о свободе.
— О какой, чёрт возьми, свободе ты толкуешь? Всё ещё сбежать надеешься?
— Надежда, это всё, что у меня есть. Не уверен, что свобода мне нужна прямо сейчас, но не хочу лишиться ощущения, что у меня есть хоть какая-то перспектива.
Барин вздохнул.
— Понимаю, о чём ты. Когда-то я и сам об этом думал, но обстоятельства не предоставили мне выбора. Это был вопрос выживания.
— Но у меня ведь есть выбор, верно?
— Есть. Конечно, есть. Хотя, скажу честно, очень хочется тебя связать и насильно обратить. Не нравится мне твоё решение, я считаю его неправильным. Ты боишься лишиться надежды на свободу, но пойми, быть оборотнем, это значит быть по-настоящему свободным. Такая свобода человеку недоступна. Люди не способны видеть и чувствовать то, что видят и чувствуют нелюди. Леса, озёра, луна и звёзды откроют перед тобой свои тайны, ты сможешь услышать голос самой ночи. Это ли не истинная свобода? Да, обстоятельства заставили меня стать оборотнем, но я об этом ни разу не пожалел. Знаешь, кем я был до Красы? Трудовиком. Учил школьников киянкой и стамеской пользоваться, учил мастерить полки и херовы табуретки. Жена была, и она очень хотела ребёнка. Но вот же какое дело, я был бесплодным, с моими вялыми сперматозоидами шансы на зачатие равнялись нулю. Я рассказываю тебе всё это без стыда, потому что тот человек давно сдох, от него и следа не осталось. Он сдох, когда родился зверь, медведь. А медведь отнюдь не бесплоден, у него теперь есть дочь и сын. Я всё это к тому, что некоторые решения могут привести к очень хорошим результатам, даже если эти самые решения поначалу и кажутся паршивыми. И у тебя может быть семья. Знаю, ты на Полину заглядываешься. Если станешь надзирателем, я дам разрешение на ней жениться. Ты сказал «нет», но пообещай, что ещё подумаешь. Не желаю сейчас принимать твой отказ. Давай вернёмся к этому разговору спустя какое-то время.
Барин был убедителен, но Иван для себя уже всё решил. Впрочем, от него ведь не убудет, если пообещает ещё подумать?
— Хорошо, вернёмся к этому разговору позже.
— Вот и отлично, — кивнул Барин и как-то даже немного оживился, выпил морса. Потом указал на Ивана пальцем. — Говори, что хочешь прямо сейчас. В пределах разумного, конечно же.
«Хочу, чтобы вы перестали бить Софью!» — подумал Иван. Однако такое желание как раз выходило за пределы разумного. Если высказать его, Барин мигом сменит милость на гнев. Так что же попросить у хозяина Красы?
— Отпустите Дубровского на сутки в город. У него мечта прогуляться по ночным улицам и в кино сходить. Вы же знаете, он не сбежит, он уже жизни без Красы не мыслит. А Антон за ним присмотрит.
Барин удивлённо приподнял брови.
— Ты это сейчас серьёзно? За Дубровского попросил? — усмехнулся. — Странный ты всё-таки человек, Иван. Из тебя, пожалуй, вышел бы не менее странный оборотень. Ладно, будет нашему докторишке кино и прогулка по ночным улицам. Сделаю исключение из правил. А теперь за себя проси, не люблю оставаться в долгу.
Иван ненадолго задумался.
— Торт и букет цветов.
— Да что у тебя за желания-то такие?! — возмутился Барин, впрочем, беззлобно. — Ты со своими глупыми желаниями мне напоминаешь Иванушку-дурачка из русских сказок. Торт и цветы? Хорошо. Что-то ещё?
— А можно два торта? Нет, три? Хотелось бы ещё работников столовой угостить. Здесь ведь как в армии, постоянно сладкого хочется.
— Будет тебе десять тортов. Завтра же дам указание Антону и Шаровару, чтобы привезли. Есть ещё будешь?
Иван посмотрел на курицу, рыбу, картошку и решил больше не набивать желудок, а то поплохеет.
— Нет, спасибо, насытился.
Барин взмахнул рукой.
— Тогда проваливай. Устал я, — и рассмеялся. — Тортики! Цветы! Ну точно — Иванушка-дурачок!
Когда Иван выходил из терема, едва не столкнулся на крыльце с Дубровским. Тот, держа в руке свой медицинский чемоданчик, шёл делать Барину перевязку.
«Готовьтесь к поездке в город, доктор!» — мысленно сказал Иван. В слух же решил этого не говорить, пусть для Ильи Ильича Дубровского, старожила Красы, это станет сюрпризом. Лишь бы кони не двинул от переизбытка эмоций, пожилой ведь человек.
***
Наконец-то наступила ночь. Посёлок уснул. Последние сутки Германа обуревали противоречивые чувства. То тревожился, то ликовал. Неизменным оставалось одно — волнительное предвкушение. Ему хотелось встретиться с Циркачом, хотя он понятия не имел, чего ждать от этой встречи. Циркач — злейший враг Красы, но, судя по всему, он не враг ему, Герману. Странные дела творятся. Очень странные.
Оборотень бежал к лесному пруду. Он отлично знал это место, летом часто по ночам туда приходил, лежал на берегу, слушал кваканье лягушек и шелест ветра в камышах. Вот только сейчас не направлялся ли он прямиком в западню? Не очень в это верилось, однако червячок сомнений всё же шевелился в сознании. А значит, нужно быть начеку. Если своим звериным чутьём почувствует что-то неладное, повернёт назад.
Пруд находился километрах в трёх от Красы, это расстояние Герман преодолел быстро. Увидел костёр на берегу и дальше двигался крадучись, озираясь. Остановился.
— Не бойся, волк! — выкрикнул Циркач. — Никаких пакостей я не замышляю, слово даю!
Он сидел на рыбацком раскладном стульчике, держа над пламенем прутик с насаженными на него кусочками чёрного хлеба. Рядом, на земле, расположилась девушка лет восемнадцати. Она глядела на огонь, выпучив глаза, с нижней губы свисала нить слюны, на лице застыло дебильное выражение. Длинная серая куртка была в пятнах грязи, в кудрявых светлых волосах запутались прелые листья.
Герман осторожно подошёл к костру, с подозрением посмотрел на рюкзак возле раскладного стульчика. Не спрятано ли в нём оружие? Циркач дал слово, что никаких пакостей не замышляет, но стоит ли ему верить? Впрочем, звериное чутьё сигналов тревоги не подавало, всё, кажется, было нормально.
— Что стоишь, как вкопанный? Принимай уже человеческое обличье! — бодро сказал Циркач. На нём были кирзовые сапоги, ватные штаны, простецкая телогрейка поверх толстого свитера, и шляпа, которая в сочетании с прочей одеждой выглядела слишком уж инородной.
Излучая волны сильного жара, Герман с хрипом и хрустом костей обратился.
— Возьми в рюкзаке покрывало, чай не май месяц, — буркнул Циркач. — Да и на причиндалы твой что-то глядеть не хочется.