Страница 43 из 97
Глава 12
— Маруся! — закричала Софья с крыльца терема, после чего сбежала по ступеням.
Антон выстрелил в бесноватого, острога прошила плечо, но вреда как будто не причинила. Медвежонок шёл навстречу врагу, не переставая рычать.
Иван побежал, крепко сжимая топор, в голове билась мысль: «Я успею, успею, успею!..» На площади, услышав голос дочери, взревел Барин, он рванул было к ней, но все одержимые тут же переключились с волков на него, набросились, очевидно, по приказу Циркача. Их задачей было задержать медведя хотя бы ненадолго.
Бесноватый, похоже, не замечал ничего, кроме медвежонка. И это давало Ивану шанс беспрепятственно и молниеносно нанести удар. Только бы успеть! Только бы не поскользнуться на грязной мостовой! Он чувствовал себя как в тех кошмарных снах, когда хочется двигаться быстрее, но что-то мешает, безжалостно тормозит.
И он не успел.
Одержимый схватил медвежонка в охапку и, делая корявые прыжки и припадая на покалеченную ногу, помчался прочь. Стало ясно, что убивать дочку Барина Циркач не собирался, по крайней мере — пока. Это было похищение. Ивану ничего не оставалось, как преследовать похитителя.
Антон зарядил ружьё, выстрелил, промахнулся. На площади ревел медведь, с неимоверной яростью раздирая оставшихся бесноватых. Под когтистую лапу попал одержимый мальчишка, после такого удара у него не было шансов остаться в живых. Софья истерично выкрикивала имя дочери, будто решила, что это каким-то чудом поможет её вернуть.
Маруся дёргалась, кусалась, но бесноватый был невозмутим точно робот. Крепко держа медвежонка, он приближался к поясу страха. У Ивана мелькнула мысль метнуть топор, если повезёт, хотя бы обухом попадёт по спине или затылку одержимого... Но нет, это не вариант. Топор может улететь куда-нибудь и потом хрен его быстро отыщешь. А сейчас каждая секунда ценней всех сокровищ мира. Так что нужно только бежать со всех ног, сокращать расстояние. О том, что придётся вторгаться в пояс страха, он не думал, ему на это было плевать, потому что где-то внутри него горела уверенность: злость поможет! Перед такой злостью не устоит ни одна преграда, даже мистическая!
Одержимый вбежал в пределы леса, а через несколько мгновений это сделал и Иван. И тут же ощутил влияние пояса страха. Это было как укол шилом в мозг. Перед глазами всё покраснело, будто кустарники, деревья, землю обильно полили кровью. Дикий ужас охватил сознание, однако Иван, завыв сквозь стиснутые зубы, заставил себя сделать рывок, он ни на секунду не выпускал из виду тварь, которая неизвестно куда уносила Марусю.
Красный сумрак уплотнился, казалось, пространство скрутилось в пульсирующий тоннель и у Ивана появилась чёткая убеждённость, что сквозь стенки этого тоннеля вот-вот прорвётся нечто невообразимое, злое, смертоносное.
«Дайте мне силы! Дайте! — взмолился он, совершенно не понимая, к кому обращается. Но в голове вдруг промелькнули образы призрачных зверей, медведя и волка. — Дайте мне силы!»
И что-то подтолкнуло его в спину, ускорило, при этом почти лишив сознания. Перед взором разросся тёмный силуэт, заполнив собой кровоточащий тоннель.
«Бей! Бей! Бей!» — приказал себе Иван.
Размахнулся и...
Провалился в темноту — горячую, обволакивающую, липкую. Страх никуда не исчез, он был здесь, во мраке. Он и был этим мраком. Иван смутно помнил, что не успел сделать что-то важное и это добавляло страданий. В рассудке пожухлой листвой мелькали обрывки воспоминаний, но сложить из них общую картину не получалось: медвежонок, дождь, бег... Что, чёрт возьми, всё это значит?!
Вдалеке, в кромешной тьме, появились медведь и волк. Они словно были сотканы из мерцающего тумана. Звери приближались и мрак расступался перед ними, будто опасаясь прикасаться к тому, что было для него слишком чуждо. Медведь и волк становились всё больше, они слились в единую туманность, полностью вытеснив тьму. Закружились мириады синих искр, потом послышался женский плач, искры метнулись в разные стороны и Иван очутился в сером коридоре, уходящим в бесконечность.
Безликие стены, однотипные двери, пыльные лампы под потолком, тусклый свет которых с трудом озарял лишь небольшие участки пространства. Всё выглядело блёклым, точно на старом выцветшем фотоснимке. Плач продолжал откуда-то доноситься, он был тихий, похожий на жалобный скулёж, но тем не менее этот звук казался Ивану каким-то масштабным, будто плакали сами стены этого коридора.
Распахнулась и захлопнулась одна дверь, вторая, третья... Ощущая непонятную разъедающую тоску, Иван двинулся вперёд. Он предпочёл бы снова оказаться в беспросветном мраке, чем быть здесь. Это место выглядело как олицетворение полной безнадёги, как особая территория ада, где царствовала беспрерывная печаль.
— Ты мечтаешь получить от меня прощение? Ты его никогда не получишь!
За порогом дверного проёма стояла Лана — бледная, с синюшными полукружиями под глазами. На ней была та же одежда, как в тот день, когда Иван её покалечил.
— Я! Тебя! Никогда! Не прощу! — отчеканила она, будто гвозди вбила.
Дверь захлопнулась. Иван почувствовал себя так, словно только что из него вырвали частичку души. Он поплёлся дальше. Открылась ещё одна дверь, в крошечной комнатушке, в пасмурном свете, лежал окровавленный медвежонок.
Маруська! Иван вспомнил, что когда-то, кажется, целую вечность назад, он бежал через лес, преследуя монстра в человеческом обличье. Пытался спасти девчонку, дочку Барина. Догнал бесноватого, размахнулся, а потом — темнота. Не успел! Не хватило какого-то мгновенья! Чёртов неудачник. Возомнил себя героем, а на деле оказался ни на что не способной пустышкой.
Сквозь непрекращающийся плач пробился голос Ланы, и он походил на шелест листвы:
— Не прощаю... От тебя один только вред. Ты не спас Марусю, ты сломал мне жизнь. Лучше бы ты вообще не рождался... Не прощаю...
— Лучше бы я не рождался, — повторил Иван.
Тоска и ненависть к себе полностью вытеснили остальные чувства, а потом какая-то сила с огромной скоростью понесла его вперёд. Хлопали двери, мигали лампы, а женский голос продолжал шелестеть:
— Не прощаю... Не прощаю...
Иван остановился. Перед ним был тупик. Серая шершавая стена. На ржавом крюке под потолком крепилась верёвка с петлёй, на полу стояла табуретка.
— Не прощаю, но у тебя есть шанс искупить свою вину. Сделай это.