Краса. В поясе страха

— Первый раз Циркач на посёлок ещё при Гоге напал, — продолжил Антон, обращаясь к Ивану, как к самому несведущему. — Это до меня было, но я слышал, что оборотни тогда атаку легко отбили.

— Так и есть, — подтвердил Дубровский. — Говорю, как живой свидетель. Циркач в тот день бросил в бой и собак, и людей бесноватых, но управлять одновременно и теми, и другими у него паршиво получалось. Он тогда колдовству только учился и был очень уж самоуверенным. Ещё и пистолетами бесноватых вооружил, не знал, болван, что в посёлке огнестрельное оружие бесполезно, порох в поясе страха мгновенно портится. Контроль над одержимыми он быстро утратил, псы начали не только на местных, но и друг на друга бросаться. А бесноватые бродили как дебилы, слюни пускали и глядели на всё бешеными глазами. Оборотни без труда с ними справились, а Циркач исчез на годы. Готовился, мразина, тёмные сущности, похоже, по всей России собирал. Это ведь для колдунов ценный ресурс, будь иначе, они на Красу каждый день нападали бы. А второй раз Циркач атаковал посёлок пять лет назад. Зимой дело было, в начале февраля. Он к тому времени подучился, сильный снегопад вызвал. И дышать тяжело стало, воздух... даже не знаю, как выразиться... уплотнился, что ли. Ситуация была на редкость хреновенькой, я, если честно, не на шутку тогда струхнул. Этот снег... он был какой-то неестественный, ровный слишком. А потом вдруг завьюжило и стало совсем паршиво. Циркач не меньше сотни лис и песцов в бой бросил. Уж не знаю, где он их столько взял, не иначе какую-то звероферму разорил...

В окно костяшками пальцев постучал Глеб, затем жестом позвал Ивана на улицу. Пришлось идти, хотя очень было любопытно, какой ценой в тот день далась оборотням победа над неугомонным старикашкой.

— Сачкуешь? — неприветливо сказал Глеб, когда Иван вышел из «Больницы-цирюльни». — Давай, подключайся к расчистке. Барину плевать, что ты в этой заварушке участвовал и что тебя ранили. Это был твой выбор, а работу никто не отменял.

Не понравился Ивану его тон, но огрызаться из-за подобного пустяка сейчас меньше всего хотелось. И без того вокруг негатива хватало. Ни слова не сказав в ответ, принялся за работу, поволок к опушке пса, у которого было вспорото брюхо. Вскоре к расчистке присоединился и Остап, а Антон, хромая, поплёлся к бетонной площадке.

Оттаскивая с мощёной улицы очередной труп, Иван услышал разговор двух работниц кухни и с их слов узнал, что одна из кабаних погибла, надзиратель Сергей при смерти, много серьёзно раненых. А ещё кухарки посетовали, что при них таких мощных нападений на посёлок не случалось.

Впрочем, как и до атаки, люди хорошо держались, но теперь в глазах у многих всё же проступал страх. Что будет дальше? Кого в следующий раз Циркач бросит в бой? Справятся ли оборотни? Иван буквально чувствовал, как эти вопросы, которые никто не высказывал вслух, витали в воздухе точно незримые призраки тяжкий сомнений.

Шаровар решил не участвовать в расчистке. Он расхаживал по посёлку с важным видом, будто начальник, оценивающий степень ущерба. Но к площади не приближался, очевидно, не желая показываться на глаза Барину, который, как известно, терпеть не мог бездельников.

Мёртвую старуху, так и оставшуюся вепрем после гибели, по указке Валентины приволокли в центр каменного комплекса. Колдунья около получаса сидела на коленях возле трупа, что-то шептала с виноватым видом, будто оправдывалась. Потом поднялась, церемонно поклонилась и со слезами на глазах ушла в свой дом. Ей тоже нужен был отдых, вызов дождя отнял много сил.

Герман лежал возле пруда. Из всех оборотней он меньше всего пострадал, хотя бился не хуже остальных. Псы почему-то старались на него не нападать и во время сражения он больше атаковал, чем оборонялся. Лишь парочка незначительных ран на боку свидетельствовала о том, что Фортуна иногда давала осечку. Да, именно Фортуне Герман приписывал относительную целостность своей шкуры и иных причин искать не собирался. Ему нравилось думать, что судьба бережёт его для грядущего лидерства. А вот Барина, как он заметил, бережёт не очень, псы медведя не слабо покоцали, нападали на него с особым остервенением. Герман надеялся, что при следующей атаке хозяин Красы пострадает ещё больше, в этом он видел истинную справедливость.

Часа полтора ушло на то, чтобы очистить посёлок от трупов. Снова пошёл дождь, но теперь уже естественный, не колдовской. Из терема вышли Софья и Маруся в резиновых сапогах и в плащах с капюшонами. Ступая по кроваво-грязевому месиву, они проследовали на площадь. Девочка обняла медведя за шею, потом спросила робко:

— Пап, мы ведь победим, правда?

Оборотень кивнул, А Софья добавила:

— Даже не сомневайся, милая. Всё будет хорошо.

Иван умылся, кое-как почистил одежду и только зашёл в дом, чтобы хотя бы чуток отдохнуть, как раздался звук, который с тревогой ожидали все в посёлке — Валентина три раза ударила в колокол.

***

И снова Иван решил не отсиживаться. На этот раз, прихватив топор, он явился к площади не из любопытства и не из-за упрямства. Им руководила чистая злость. Того, что Антон рассказал о Циркаче хватило, чтобы проникнуться ненавистью к старому ублюдку, и, если кто-то сейчас сказал бы, куда ты, мол, лезешь, не твоё это дело, побереги себя — послал бы «доброжелателя» на хрен. Да, разумеется, раны ныли, усталость давала о себе знать, но настрой был боевой, а отвечающий за рассудительность внутренний голос помалкивал, спрятавшись в глубины подсознания, как спрятались в домах почти все люди посёлка.

Оборотни вглядывались в пояс страха — всклокоченные, с шерстью, покрытой бурыми пятнами, которые не в состоянии был смыть дождь. Валентина стояла возле храма с чёрным зонтом в руке — плечи развёрнуты, подбородок приподнят, в глазах воинственный блеск. Она одним своим видом словно бы бросала вызов приближающемуся злу.

К Ивану подошёл Остап.

— Полина как знала, что ты не угомонишься. Попросила... нет, потребовала, чтобы я за тобой присмотрел.

Приятно было сознавать, что Полина о нём волнуется. Злится, разумеется, но всё же переживает. Иван вдруг задумался: а кто о нём вот так же волновался бы там, во внешнем мире? Пожалуй, никто.

Его мысли прервал голос Остапа:

— Вон они, твари бесноватые.