Краса. В поясе страха

Глава 11

— Острых ощущений захотелось? — ворчал Дубровский, заклеивая пластырем раны на груди Ивана. — Решили, что оборотни без вас не справятся? Ну ладно раньше, при Гоге... тогда выбора не было, хочешь не хочешь, а бейся. А сейчас, кто заставляет? Барин людей бережёт, но всё равно находятся отдельные индивиды, которые этого не ценят. С Остапом давно всё ясно, он без царя в голове, но вы-то что? Иван, Антон?

— Это я-то без царя в голове? — притворно рассердился Остап. — Обидные слова говорите, Илья Ильич, — его рану на руке Дубровский уже обработал и перевязал. — А если я и рискую... ну так это же хоть какое-то развлечение.

— Вот значит, как! — повысил голос доктор. — Развлечение! А коли погибнешь, что будет с Полиной, с Карлом? Ты же для них, как шит от всех невзгод, опора. Хотя... кому я всё это говорю? Тебе всё, как об стенку горох. А ты, Антон? Разумный ведь парень. Если бы псы тебя загрызли, кто нам, простым смертным, стал бы помогать? Шаровар? Вот уж не думаю. Честное слово, даже не хочется на вас, дурней, перекись и бинты переводить.

Дверь распахнулась, в «Больницу-цирюльню» ворвались Полина и Карл. Когда увидели, что «любители острых ощущений» живы и более-менее здоровы, выражение обеспокоенности на их лицах сменилось осуждением. Очевидно, что, если бы они пришли минут на пять раньше и услышали отповедь Дубровского, то подержали бы его, причём неистово. Сейчас же предпочли промолчать, хотя это молчание красноречивей любых слов говорило об их негодовании.

Полина задержала взгляд на Иване, покачала головой, и ему не нужно было быть телепатом, чтобы прочесть её мысли: «Как же ты меня расстроил! Очень, очень расстроил!» Она вслед за Карлом вышла из дома, демонстративно хлопнув дверью — это стало жирным восклицательным знаком после её бессловесного гневного монолога.

Иван поймал себя на том, что виновато улыбается и поспешил стереть улыбку с лица. А ещё он подумал, что Полина необычайно красивая, когда сердится. Так же, как и когда радуется. И когда грустит. В общем, всегда. Приятно было размышлять о таком после того, как совсем недавно едва жизни не лишился. Эти мысли помогали лучше любых обезболивающих.

— Готово, — объявил Дубровский, убирая медикаменты на полку. — А теперь давайте-ка чайку дёрнем, пока время есть. Возможно, это будет ваш последний чаёк в жизни, если не одумаетесь.

Иван поднялся с табурета, подошёл к окну. Дождь закончился. Оборотни по-прежнему лежали кто где. Отдыхали, восстанавливались. Из рассказов Дубровского он знал, что раненым оборотням превращение в людей может пойти во вред. В зверином облике они легче переносят боль, да и раны затягиваются в разы быстрее.

Люди принялись за расчистку территории — оттаскивали трупы собак к опушке. Трудились и музыканты, и работники кухни, и, разумеется, Глеб с Санькой и Куликом. Иван обратил внимание, насколько обыденно они это делали, словно расчищали посёлок от обычного мусора, а не избавлялись от окровавленных останков. Для них это рутина. Привыкли. А ведь именно он должен был сегодня выполнять грязную работу, но так уж вышло, что выполняют её все, причём не по принуждению, а потому что так нужно.

Он увидел, как Полина с Карлом волокут за задние лапы того сенбернара, который его едва не прикончил. И подумалось вдруг, что этот пёс наверняка был очень добродушным, вилял хвостом при виде человека, радовался, доверял. А один паскудный старикашка превратил беднягу в чудовище. Злость на Циркача снова всколыхнулась, и Иван неосознанно произнёс:

— Убил бы скотину.

— Ты это о ком? — спросил Антон, поглаживая покусанную ногу.

— О Циркаче, о ком же ещё. Собак жалко. Какой же нужно быть гнидой, чтобы такое с ними сотворить?

— Для этого старого мудозвона все средства хороши, — заявил Остап, поставив на стол четыре кружки. Дубровский налил в них травяного настоя из заварного чайника, затем добавил кипятка. Комната наполнилась приятным ароматом душицы.

Иван вспомнил, как Циркач требовал отдать некую Темницу. Вот, значит, как называется то тайное, что находится под храмом. И это, очевидно, какой-то предмет, раз его можно отдать. Но на черта Темница сдалась старикану, которому давно пора о вечном думать? Ну в самом деле, не эликсир же молодости спрятан в этой штуке? Или он? Нет, вряд ли. Не верилось, что Валентина и оборотни на протяжении десятилетий защищали какой-то там эликсир. Тогда что?

— Циркач — личность известная, — начал Антон, после того, как глотнул чаю. — В середине девяностых он в Подмосковье секту сколотил, называл себя Ангелом, посланником Господа. В белых одеждах ходил, лыбился всем подряд, бородёнку соответствующую отрастил. Много народу в его секту подалось, даже местные чинуши и коммерсанты там были. Артисты всякие, опять-таки. Надо отдать ему должное, мозги промывать он умел мастерски. Наверное, и сейчас умеет. Да и покровители у него нехилые были — депутаты, бандюганы. С виду это была вполне безобидная религиозная организация, молились, хором на площадях песенки распевали, брошюрки печатали и всем подряд раздавали. И все лыбились, как Циркач, это у них фишка такая была. Кто-то их нахер посылал с их чёртовыми брошюрками, а они лыбились в ответ, а ещё кланялись. А потом выяснилось, что тёмные делишки в секте творились. До этого журналисты докопались, некоторые, кстати, во время расследования без вести пропали, думаю, прикопали бедолаг где-нибудь в лесочке. Короче, стало известно, что рядовые сектанты ради Циркача на всё были готовы. Квартиры, дачи продавали, деньги в секту несли. Циркач и его приближённые озолотились. Но это всё фигня. Оказалось, что у Циркача целый гарем был, оргии чуть ли не каждый вечер устраивались, причём с участием малолеток. Громкое было дело, когда всё это вскрылось. Циркачу срок не слабый грозил, но говнюк умудрился отмазаться, посадили только его шестёрок. Уверен, у него уже тогда был покровитель покруче всяких депутатов и бандитов. Скорее всего, он сделку заключил с какими-то потусторонними силами. Валентина, кстати, тоже так считает.

Иван хмыкнул. Головоломка начинала складываться. Похоже, Темница нужна не самому Циркачу, а тем самым потусторонним силам, о которых поведал Антон. И нужна, скорее всего, для какой-то глобальной хренотени, иначе игра просто-напросто не стоила свеч. В сознании вдруг возник образ уравновешенных весов, одна чаша светлая, другая тёмная. И чья-то рука держит гирьку под названием «Темница».