Краса. В поясе страха

Глава 9

Три недели прошло с тех пор, как Ивана привезли в Красу. У него не раз за это время возникало ощущение, что с каждым прожитым здесь днём он всё сильнее отдаляется от внешнего мира, словно этот посёлок был кораблём, стремительно уплывающим от континента, от цивилизации. Порой, по вечерам, Иван приходил к опушке, глядел на деревья и представлял, как идёт через пояс страха, борется за каждый метр, но всё же прорывается... Иной раз накатывало такое желание совершить попытку очередного побега, что ему приходилось призывать на помощь весь свой здравый смысл и мысленно орать на себя: «Не вздумай! Толку от этого не будет, ищи лучшие варианты, не такие, от которых можно умом тронуться!»

Впрочем, случались моменты, когда он чувствовал себя в Красе вполне комфортно. Например, когда заходил в гости к актёрам, болтал с ними о всяких пустяках. Когда с Полиной общался. Находясь рядом с ней, у него возникала иллюзия свободы, будто и не существовало ни пояса страха, ни оборотней. Возможно, это потому, что в Полине была изумительная лёгкость, которую не смогла уничтожить жизнь в Красе. Даже крохотного общения с ней хватало, чтобы зарядиться от неё позитивом и потом долго глядеть на собственное положение без мрачности.

Помимо актёров он ещё сдружился и с поварихой Верой Ильиничной, и с Дубровским. Частенько заходил в «Больницу-цирюльню» и доктор, большой любитель почесать языком, рассказывал об интересных случаях, произошедших в Красе. Особое любопытство у Ивана вызывали истории об атаках на посёлок. Да, он уже убедился, что здесь невозможное возможно, но то, о чём рассказывал Дубровский, выглядело слишком уж невероятным, даже если брать в расчёт, что доктор наверняка многое преувеличивал и приукрашивал. Однажды тот, за чашкой чая, поведал об мощной атаке на посёлок, которая случилась ещё при Гоге, прежнем хозяине.

— В тот день ничего не предвещало беды, — начал он патетично, явно довольный тем, что у него объявился благодарный слушатель. — Июль, жара, люди как обычно вкалывали, оборотни бездельничали. Это сейчас они вроде как обязанности надзирателей исполняют, а тогда за нами не следили, знали, что все без отдыха работали, работают и будут работать, потому что за любую провинность сожрать могут. Страх перед подобной смертью и лень — несовместимы. В общем, всё было, как всегда. Но Валентина что-то чувствовала. Ходила по посёлку мрачнее тучи, в пояс страха вглядывалась. А потом объявила, что нужно готовиться к атаке. Оборотни, понятное дело, в волков превратились, а мы, люди, вооружились топорами, вилами, дубинками. Начали ждать. Прошёл час, наверное, и я уже было понадеялся, что Валентина ошиблась, как из леса послышался шорох, по всему периметру пояса. Жутко стало до тошноты. Так и мерещилось, что среди деревьев вот-вот появятся какие-то чудовища. Даже солнце, казалось, потускнело, а в воздухе запахло подгнившими яблоками. Оборотни нервничали, рычали и лишь Гога старался сохранять спокойствие — как никак лидер, вожак. А шорох становился всё громче, громче. И вдруг...

Дубровский глотнул чаю, не спеша сгрыз баранку, хотя, разумеется, видел, что слушатель сгорает от любопытства. В полной мере злоупотребив вниманием к себе, он продолжил:

— Крысы! Сотни, нет — тысячи крыс буквально хлынули из леса. А над деревьями появилась женщина в чёрном платье. Вот честно, не поверил бы, если бы своими глазами всё это не видел. Она летала. Вернее, просто висела в воздухе над кронами и наблюдала. Волосы у неё были белые, почти серебристые, как у Валентины, только короткие. А крысы тем временем в посёлок ворвались и это были вовсе не безобидные зверушки, они нападали, грызли. Оборотни их разрывали, а мы давили, били вилами, топорами и дубинками, очень жалея, что у нас в руках нет более действенного оружия. От каждой убитой крысы исходило что-то тёмное, похожее на дым, и это «тёмное» понималось над посёлком, собиралось в небольшие тучки и улетало к той дамочке над лесом. Она эту тьму как будто бы втягивала в себя, впитывала. Крысы были одержимые, а та женщина ими управляла. Твари прыгали на нас, кусали, все орали, как оглашенные, отбиваясь. И я орал и махал, махал топором. Из-за адреналина даже боли не чувствовал, хотя получил десяток ран. Но мы справились. Вся земля в центре посёлка была усеяна трупами крыс. В этом, конечно, в основном заслуга оборотней, их зубы и когти оказались в этой битве эффективней вил и топоров. В общем, одержимых грызунов мы победили, хотя за победу заплатили высокую цену. Один человек погиб, трое из-за потери крови лежали без сознания, а двое оборотней получили такие серьёзные раны, что у них не хватало сил в людей превратиться. Они лежали возле колодца и даже голов поднять не могли. Та тётка над лесом... она улетела, но Валентина заявила, что это ещё не конец, что грядёт очередная атака, вторая, так сказать, волна. А ещё сказала, что той улетевшей ворожее нужно восстановить силы, а потому у нас есть время, чтобы обработать раны и немного прийти в себя. Я еле на ногах держался, но что поделать, мои врачебные обязанности никто не отменял. Взялся за работу. Перекисью укусы обрабатывал, перебинтовывал, Валентина дала всем какой-то настойки выпить, чтобы боль унять.

Слушая его, Иван всё больше утверждался во мнении, что Краса, это территория, на которой нет предела различной мистической хрени. Летающая ворожея, одержимые крысы... После такого даже существование оборотней не казалось чем-то необычным. Иван за последнее время не раз задумывался над тем, что он теперь причастен к тайному миру и никак не мог определиться, хорошо это или плохо. С одной стороны, эта причастность будоражила сознание, волновала, позволяла считать себя умудрённым и ведающим. А с другой... о некоторых вещах лучше всё-таки не знать. Так жить спокойней.

Дубровский налил в кружки ещё чаю и продолжил историю про атаку таким тоном, каким, пожалуй, сказители далёкого прошлого рассказывали о великих битвах и славных победах:

— К вечеру мы кое-как оправились, но настрой у всех был, мягко говоря, паршивый. У людей, в смысле. А оборотни... Они, надо отдать им должное, хорошо держались и ожидали следующей атаки с азартом. В самой их сути заложено что-то воинственное, им нравится драться. После битвы с крысами они словно бы воодушевились и больше не нервничали. Даже те двое раненых, еле живых, жаждали новой схватки. Один из наших, плотник, был уже не жилец, слишком серьёзные раны получил и ни я, ни Валентина не могли ему ничем помочь. Оборотни беднягу сожрали и стали свирепей, злее. Они были готовы к следующей битве.